Песнь гор
Шрифт:
— Тебе, должно быть, очень больно, — сказала она брату. — Давай я сделаю укол и станет полегче?
Он закрыл глаза в знак согласия.
Она смочила руки спиртом, который принесла с собой, и вколола лекарство в его худенькую руку.
— Прошу… помолчи пока. Я заварю лекарственный отвар. Он поможет вывести мокроту из твоих легких. Но сперва надо плотно поесть.
Дядя Минь кивнул, но потом покачал головой.
— Минутку, — я порылась в своем рюкзаке и достала ручку с блокнотом.
«Где Тхуан с Сангом?» — написал дядя Минь.
— Еще в пути, — ответила бабуля. — Сынок… Твоя сестра — врач, и она
— Я схожу, — вызвалась тетушка Хань и, прихватив свою сумочку, ушла.
Дядя Минь протянул смятую банкноту дяде Дату.
«Чуть дальше по улице льдом торгуют. Купи немного, чтобы нам комнату охладить», — написал он.
Дядя Дат оттолкнул банкноту.
— Вернешь должок после, когда мы с тобой вернемся домой, в Ханой… билеты на футбольный матч купишь!
Дядя Минь с улыбкой кивнул.
Интересно, подумала я, есть ли у моего старшего дяди семья. Я обвела взглядом домик, но о прошлом тут говорил лишь алтарь — деревянная полка на ржавой стене. На ней была фигурка человека, распятого на кресте. Неужели дядя стал христианином?
Мы с бабулей через черный ход вышли наружу и оказались на клочке земли, куда падала тень от тростниковой крыши. Дворик был окружен железными стенами соседних домов. Посреди него — глиняная печурка, рядом небольшая кучка дров. А в углу стояла коричневая банка внушительных размеров, наполовину наполненная водой.
— Я столько всего хочу у него спросить, — сказала бабуля и расплакалась, закрыв лицо руками. — Не понимаю, почему от него не было вестей. Он ведь мог хотя бы попытаться сообщить мне, что он жив. Все эти годы…
— Бабуль, наверняка на то были причины. Скоро он всё нам расскажет.
Мы зачерпнули воды из банки и умылись. Я промокнула в ней кусок ткани и обмыла бабуле спину прохладной водой, чтобы немного ее охладить.
Бабуля наполнила ведро водой. Я зашла с ним внутрь и увидела, что мама сидит рядом с дядей Минем и просматривает стопку каких-то бумаг. Когда бабуля тоже шагнула в комнату, мама проворно убрала бумаги себе в рюкзак.
— Ну что, готов к водным процедурам? — спросила бабуля. Дядя Минь улыбнулся. Но вдруг его тело задрожало от новых приступов кашля. Я поглядела на маму и прочла в ее взгляде тревогу.
Кашель ослабел. Открылась входная дверь, но вместо тетушки Хань в дом вошел мальчик с дымящейся миской. Я поблагодарила его и стала обмахивать лапшу веером, чтобы остудить.
Бабуля обмыла дядю Миня. Мама достала свои мешочки с травами, взвесила разные ингредиенты, сложила в глиняный сосуд, привезенный с собой.
Дядя Дат вернулся с подносом, нагруженным льдом, и положил его рядом с дядей Минем. Потом забрал у меня веер, раскрыл его и начал развеивать прохладу по всей комнате.
Тем временем я разожгла печь за домом. Мама налила воды в глиняный сосуд.
— Как он, мама? — спросила я и подбросила дров в огонь.
Она притянула меня к себе и шепнула на ухо:
— Пока не рассказывай бабуле. Дядя Минь умирает. Он показал мне бумаги… у него рак. Он уже охватил легкие и печень. Несколько месяцев он провел в больнице, но потом доктора отправили его домой, сказав, что больше ничем помочь не могут.
— Мам, но ведь твои лекарства способны сотворить чудо!
— Боюсь, уже
слишком поздно. Слишком запущенный случай. Результаты анализов… — Мама прикусила губу. — Я попробую, но, возможно, в моих силах только облегчить боль его последних дней.В груди защемило от мыслей о бабуле. Как же она справится с таким ударом?
Я отвернулась к огню. До чего коротка и хрупка человеческая жизнь. Время и болезни сжигают нас, точно огонь — дрова. И неважно, долог или короток наш век. Куда важнее, сколько света мы сумели пролить на тех, кого любили, и скольких людей тронуло наше сочувствие.
Я подумала о Таме и его любви, осветившей мою жизнь. Всякий раз, когда во мне просыпалась тоска по папе, ему удавалось меня рассмешить. Я жалела, что теперь его нет рядом и он не может обнять меня и сказать, что всё наладится.
Отвар забурлил в сосуде, и густой запах поплыл от него. Мама убавила жар.
Дядя Дат вышел к нам и умылся.
— Хань уже вернулась? — мама сощурилась от дыма.
— Нет, — шепнул дядя Дат. — Я видел, как она беседует с соседями. Видать, расспрашивает их о брате.
А дядя Минь тем временем словно бы снова вернулся в детство. Он лежал рядом с бабулей, открыв рот, а та кормила его лапшой. Жевал он с трудом и морщился всякий раз, когда сглатывал, но глаза у него сияли.
Пока он ел, бабуля вкратце рассказала ему о своем путешествии в Ханой, о нашем замечательном доме и пообещала отвезти его туда, как только он поправится.
Еще рассказала о дяде Дате, его счастливом браке с тетушкой Нюнг и их трехмесячном малыше, щекастом, точно Смеющийся Будда. Она не упомянула, как мы все боялись, что малыш родится больным. После его появления на свет бабуля первым делом пересчитала пальчики на его ручках и ножках. А когда врачи заверили нас, что ребенок абсолютно здоров, бабуля приникла лбом к больничному полу, благодаря всех богов, кому возносила молитвы. Дядя Дат и тетушка Нюнг назвали ребенка Тхонг Нят, что значит «Воссоединение», на которое горячо надеялись многие вьетнамцы и с Севера, и с Юга в военные годы.
Бабуля рассказала дяде Миню о том, каким уважением пользуется мама и в больнице Бать Май, и в Институте традиционной медицины. Но не стала упоминать о путешествии, в которое мама взяла нас с ней. Она плакала у могилы моего маленького брата, а мы с бабулей читали молитвы о мирном упокоении его души. А когда мы приехали на кладбище Чыонгшон, где вместе с тысячами других солдат похоронили дядю Тхуана, пришел бабулин черед лить слезы. Там до самого горизонта, насколько хватало глаз, тянулись ряды могил. На многих значилось — «Неизвестный солдат». В тот день я подумала — не лежат ли где-то здесь и останки моего папы и его любви ко мне, любви, которая точно не перестала гореть, даже если ее закопали в холодной земле.
Еще бабуля рассказала дяде Миню о партийных успехах дяди Санга, который стал важным чиновником Центрального отдела пропаганды. И о тетушке Хань, ее семье и их благополучной жизни в Сайгоне.
Дядя Дат вышел купить нам всем лапши. Я ела ее, усевшись на соломенный коврик, лежащий на полу, и слушая бабулю. Она уже говорила о том, какие хорошие оценки я получила на первом курсе, и упомянула, что в местных газетах напечатали мои стихи. Не забыла рассказать и о Таме, который учился на агронома и уже три года был моим парнем.