Песнь гор
Шрифт:
Я объяснила детям, что нам надо уйти как можно дальше, что спрятаться у родственников мы не можем, потому что жители нашей деревни всех их знают. Нгок кивнула, разглядывая черные точки на моих ступнях. Взяв терновый шип подлиннее, она вытащила мелкие занозы, вонзившиеся в мою кожу.
— Из сестры Нгок получится прекрасный доктор! — похвалили Хань и Тхуан.
— Мама, стой. — Дат достал из мешка с провизией остаток наших припасов, порвал его на длинные лоскуты и обмотал их вокруг моих ног. Теперь у меня была обувь, сотканная из любви.
Я взглянула на своих ребятишек, и сердце наполнилось жаждой не
Несколько часов мы шли вперед, успев промокнуть под внезапной грозой и обгореть под ослепительным солнцем, шли уставшие и голодные. Дети то и дело хныкали. Вдруг Дат воскликнул:
— Мама, гляди!
Человек. Он стоял, склонившись, посреди рисового поля, неподалеку от тропы, по которой мы шли. На голове у него была шляпа non la, а тело закрывал ao toi — плащ из сухих листьев лианы и бамбуковых нитей.
Я остановилась, и дети тоже.
— Может, спрячемся? — шепнула Нгок.
Крестьянин выпрямился и бросил в ручей пучок сорной травы. Наблюдая за движением его руки, я вдруг поняла, что передо мной женщина.
Мы встретились взглядами.
— Тише, дети. Мама сейчас разберется, — я шагнула вперед. — Здравствуй, сестра.
Женщина кивнула, отодвинув шляпу на затылок.
— Откуда вы? — она скользнула взглядом по нашей одежде.
— Мы… мы там родственников навещали, — я кивнула в сторону деревеньки справа, вдали.
— В деревне Тьен-Сон? Я сама оттуда. А у кого вы гостили?
— Мы… Ну… у моего дяди. Он уже старенький и здоровье у него неважное.
— А как зовут вашего дядю, господин Чыонг или господин Тхао?
Как же я сглупила, выбрав ближайшую деревню! Теперь женщина точно поймет, что мы — беглецы!
Я застыла как вкопанная, а она выбралась на нашу тропу и направилась к нам.
— Неподходящее сейчас время для таких прогулок. — Женщина сбросила плащ и положила его на траву, а потом стянула свою коричневую верхнюю рубашку с длинным рукавом. Я такую тоже всегда надевала в поле, чтобы не обгореть на солнце.
— Ваша с детишками одежда… — женщина тряхнула головой, — с виду слишком дорогая, это опасно. — Она огляделась.
Я опустила взгляд на свою зеленую рубашку. Пускай на ней и виднелось несколько дырочек и капелек грязи, шелк по-прежнему блестел. Незнакомка была права — на бедную крестьянку я точно не походила.
— Вот, наденьте, — женщина подала мне верхнюю рубашку и помогла ее надеть. — и ребятишкам тоже надо бедняцкого вида придать. — Она зачерпнула ладонями немного грязи и вымазала ею детей.
Тхуан и Хань отшатнулись, но Дат с Нгок успокоили их.
— Ступайте в большой город. Найдите себе убежище, — шепнула незнакомка. — Желаю вам удачи.
— Сестра… а как нам добраться до национальной магистрали?
Женщина кивнула вперед.
— Только к деревне не подходите. Там полно злых собак.
Нгок и Дат благодарно поклонились незнакомке, а та обхватила их лица ладонями.
— Берегите себя. — Она легонько оттолкнула их и проводила взглядом. Когда мы отдалились на небольшое расстояние, я обернулась. Женщина стояла на том же месте, а ее шляпа белым цветком
сверкала посреди зеленого моря.— Мама, мне страшно, — Хань стиснула мою ладонь, когда мы устроились на ночлег на полянке. Небо освещали россыпь звезд и оранжевый клинышек луны. Но этот свет был чересчур далеко и до нас почти не доходил. Мы лежали во мраке, опутавшем нас своим коконом.
— Не бойся, радость моя. Мама с тобой, — я расцеловала ее мокрые щеки.
— Мам, я есть хочу, — пожаловался Тхуан.
— Завтра что-нибудь найдем. А теперь попытайся уснуть. — Мы провели в бегах уже три дня. Припасов у нас не осталось. Я поймала еще несколько крабов и улиток, но давать их детям сырыми уже не могла. Дат и Хань страдали от жуткой диареи. Нгок подхватила какую-то лихорадку.
— Животик болит? — я коснулась Дата.
— Мне уже лучше, мам, — голос у него был уставший, словно у старика. Он весь скрутился, точно креветка. Санг лежал между нами. Мой малыш долго плакал и только потом уснул. У меня уже не хватало для него молока.
Думать о долгой дороге, которая нас ждала, было страшно. Мы нашли магистраль и двинулись по тропе, идущей вдоль нее, но очень медленно — голод и усталость брали свое.
— Мам, я есть хочу, — снова пожаловался Тхуан в темноте.
— Да замолчи ты, я тут уснуть пытаюсь, — заворчала на него Хань.
— Тсс. Давай я тебе спою. Колыбельную…
— Давай про журавлика, мама.
— A a oi… con co ma di an dem, dau phai canh mem lon co xuong ao… — Ох, ах, журавлик еды себе ночью искал, на веточку тонкую сел и сломал, да вперед головою в прудок он упал…
Ты ведь тоже знаешь эту песню? Ну еще бы. Мама ведь пела ее тебе.
В ту ночь я тихо напевала, пока детское дыхание не стало мерным. Было так тихо, казалось, в этой тишине небеса точно меня услышат. Я сложила руки на груди и стала молиться за Миня, чтобы тот оказался живым и невредимым, об упокоении души Конга, о том, чтобы тетушку Ту никто не тронул, о господине Хае и его семье, чтобы и им ничего не угрожало. Молилась за женщину, встреченную нами по пути. Ее рубашка согревала меня, придавала сил и спокойствия.
Я гадала, найду ли Миня. В своей записке господин Хай не упомянул, куда он направился и как его отыскать. Жаль, что нельзя было вернуться в нашу деревню и разузнать о нем.
Жар у Нгок никак не проходил. Всё ее тело полыхало, точно уголек. Я ощупью добралась до канавы между нашей тропой и рисовыми полями. Она была полна дождевой воды, и я наполнила ею рот, чтобы напоить Нгок и охладить ее тело.
А позже меня разбудили всхлипы Дата.
Я покрыла поцелуями его лицо и почувствовала соленый привкус его горя.
— Мне приснился брат Минь, мама, приснилось, что его схватили!
— Твой брат ловкий, как кошка. Поверь мне, с ним всё в порядке.
— Я так по нему скучаю, мама.
— Обещаю, мы его найдем.
— А еще скучаю по дяде Конгу и папе! — Слезы Дата обожгли мне лицо. — Почему в нашей семье постоянно происходят несчастья?
— Не знаю, но не одни мы страдаем. Troi co mat — у небес есть глаза, мой милый. Небеса накажут тех, кто творит зло.
— А в Ханое точно безопасно, мама?