Песнь гор
Шрифт:
Дядя хлебнул еще спиртного.
— Спустя несколько недель мы добрались до центральной провинции Куангбинь. А когда подошли к реке, у меня просто челюсть отвисла. Перед моими глазами по изумрудной воде скользили сотни сампанов. Они прибыли за нами, чтобы переправить нас в знаменитые пещеры Фонгня. Мы проплыли под великолепными низкими каменными сводами, точно явившимися прямиком из сказки. Они, точно звездный купол, поблескивали над дрожащим светом факелов.
— Должно быть, в этих пещерах было очень красиво, да, дядя?
Он кинул.
— Да… ненадолго даже показалось, будто мы распрощались с войной и очутились в мирном краю. Тут уже не было бомб и пуль, не было смерти. Только вода, плещущаяся за бортом лодок. В этих пещерах я ощутил сладковатый аромат перемирия, Хыонг. Я вдыхал его полной грудью и жаждал этого самого мира. А когда мы добрались до самого сердца гор, я увидел тысячи солдат, отдыхающих на песчаных пляжах у реки. Я попытался отыскать
Нюнг? Вчера, вскоре после ужина, к нам пришла дядина возлюбленная. Она ждала его семь долгих лет, и я думала, что он будет рад этой встрече. Но он не смотрел ей в глаза и только сухо отвечал на ее вопросы. Бабуля и воды для чая вскипятить не успела, как дядя сказал, что ужасно устал и ему надо поспать. Когда он лег, бабуля попыталась утешить Нюнг, но та ушла в слезах. Неужели та артистка заставила дядю передумать и отказаться от возлюбленной?
— В Фонгня было так хорошо и спокойно, Хыонг, что хотелось остаться там навсегда. Я представлял, как женюсь и буду растить там детишек. Но когда настало утро, пришлось уходить. Чтобы помочь нам добраться до Юга, Тропу Хо Ши Мина проложили через Лаос и Камбоджу. Но американские бомбы нашли нас и там. Мы принесли войну в дома наших соседей.
Я видел себя в мальчишках и девчонках из соседних стран, которым приходилось искать укрытие во время бомбардировок. Спустя годы я узнал, что сотни тысяч лаосцев и камбоджийцев погибли в войне, которую весь мир окрестил Вьетнамской, а наше правительство — «Оборонительной войной против Америки ради спасения нации». Эта война, как ее ни назови, до сих пор продолжает убивать детишек из Вьетнама, Лаоса и Камбоджи — ведь в земле остались тысячи неразорвавшихся мин и снарядов.
Дядя сглотнул.
— Скоро мы вернулись на территорию Вьетнама — в южные районы, которые контролировал враг. Мы с Тханем держались вместе. Я не упускал из виду свой оберег и каждую ночь доставал птичку и шепотом разговаривал с ней. К тому времени война выкосила больше половины моей роты. Нас осталось человек пятьдесят, приходилось всё время быть начеку. На войне даже крошечная ошибка или небрежность могут стоить человеку жизни, Хыонг. Как-то раз мы сделали привал у ручья, чтобы набрать питьевой воды. Один из моих товарищей сделал мне знак. Он указал на воду, а потом на нос. Я набрал ее в ладони и принюхался. Вода пахла мылом. Капитан отправил маленький отряд вверх по течению. Мы нырнули в джунгли, держась на почтительном расстоянии от воды. Уже скоро до нашего слуха донесся приглушенный смех. Подкравшись поближе, я увидел сквозь листву группку солдат.
Дядя примолк. Огонек масляной лампы задрожал.
— У дальнего берега купались десять полураздетых парней. Эти чужестранцы были совсем юными — лет восемнадцати-девятнадцати. Некоторые были белыми, со светлыми волосами, а некоторые — такими смуглыми, что их кожу, казалось, углем вымазали. Посреди ручья стояли два парня и со смехом плескались друг в дружку. Их тела искрились в лучах солнца, по воде прыгали солнечные зайчики. В воздухе пахло свежестью и счастьем. Эта картина была до того мирной, что я долго смотрел на нее, как зачарованный. Встрепенуться меня заставил грохот выстрелов. В мгновение ока юные чужестранцы повалились в воду. Они стонали, вспенивали ее ногами. Их красивые лица исказили гримасы ужаса. Я застыл, глядя, как их решетят всё новые и новые пули, разрывая плоть на кусочки. Я смотрел, как струится в воду их кровь, и вдруг подумал об их матерях и сестрах. Об их слезах и горе. О тебе, бабуле, твоей маме и Хань. До того дня я всей душой ненавидел американцев и их союзников. За то, что они сбрасывают бомбы на наш народ, убивают мирных жителей. Но с тех пор я возненавидел войну.
Дядины слова заставили меня задуматься. Я тоже презирала Америку. Но, познакомившись с американскими книгами, я увидела этот народ с другой стороны — с человеческой. Почему-то во мне поселилась уверенность, что, если бы народы вчитывались в книги друг друга, если бы видели свет других культур, на земле никогда не было бы войны.
— Быть может, мое сочувствие к врагу и спасло меня позже, — дядя Дат покачал головой. — Однажды я шел по лесу один, чтобы доставить важное сообщение в ближайший лагерь. И вдруг услышал в вышине шум винтов. Сперва я побежал со всех ног в поисках убежища, но прятаться было некуда — пришлось лечь и присыпать себя палой листвой. В поле моего зрения появился вертолет. Дверь у него была распахнута, и из нее выглядывал белый мужчина, высокий и
широкоплечий. Он прочесывал внимательным взглядом лес внизу, крепко сжимая в руках пулемет М-60.Я ахнула.
— Чужеземец навел прицел на меня. Я нисколько не сомневался, что он меня заметил. Лопасти вертолета разметали листья, под которыми я спрятался. Я затаил дыхание, ожидая очереди и ослепительной боли, пронзающей всё тело, ожидая встречи со смертью. Но человек с пулеметом просто уставился на меня, а потом покачал головой и взмахнул рукой. Вертолет медленно улетел, а надо мной осталось одно только чистое небо. Я и по сей день гадаю, кем был тот человек и почему он в меня не выстрелил. Возможно, он не разглядел, что я вооружен, потому что я спрятал свой автомат за спиной. А может, он устал убивать, устал от войны. Или и вовсе принял меня за мертвеца — хотя это едва ли. В тот миг, когда наши взгляды встретились, мы словно бы заглянули в зеркало. Вот только война — это вовсе не доброта и сочувствие, Хыонг. Война — это смерть, горе и несчастье. Я точно знаю это, потому что мне довелось побывать на одном из страшнейших фронтов, рядом с Нуй Ба Ден — Горой Черной Женщины, к северо-западу от Сайгона. Мы думали, что в окопах, вырытых среди густых зарослей бамбука, у подножия горы, нам ничего не грозит, но враг быстро нас обнаружил. Сперва нас накрыли артиллерийским огнем, а потом в атаку пошли пехота и бронетехника. Бой закончился только тогда, когда мы сбили два неприятельских вертолета. Я думал, что, когда враг отступит, капитан прикажет нам уходить, искать новое убежище, но он почему-то решил остаться на ночь в тех же окопах. Нескольких бойцов выставили кругом у нашего лагеря, чтобы те его сторожили, а небольшой отряд снарядили к камбоджийской границе, купить свинью. Капитан решил, что пришло время праздновать победу. Мы уже несколько дней толком ничего не ели, и ему хотелось, чтобы мы набрали сил на новый сложный рывок. Когда ужин был готов, мы расселись на земле и хотели уже насладиться пиром, но не успели даже палочки в руки взять, как в небесах что-то загремело. Я подумал, что это, должно быть, гроза собирается.
— Б-52! — крикнул кто-то. Мы вскочили и побежали прочь со всех ног. Я тащил за собой Тханя, взяв курс на ближайшее бомбоубежище — просторное, вырытое для общего пользования. Я нырнул в него, следом — Тхань и еще шесть солдат. Взрывы сотрясли землю, и нас подкинуло, точно горстку гальки. В глазах потемнело, слух точно плотной пеленой заволокло. На нас посыпались камни и комья земли. Раздались новые взрывы. И вот когда уже стало казаться, что сейчас убежище обрушится и погребет нас под собой, бомбежка неожиданно прекратилась. Стало так тихо, что я услышал, как колотится мое сердце и потрескивает огонь. В нос ударил запах пыли и чего-то горелого.
Дядя посмотрел на масляную лампу. По его лицу пробежала судорога.
— Но я понимал: это еще не конец. Американцы часто устраивали ковровые бомбардировки на этих своих боингах Б-52. До новой атаки оставалось совсем мало времени. Я подумал, что куда безопаснее было бы в каменистом убежище, где я прятался до этого.
— Я пойду обратно! — крикнул я. — Товарищ Тхань, давай со мной!
— Нет, ступай вперед, — дрожащим голосом сказал Тхань. Ему не хотелось угодить под бомбежку.
Ко мне примкнули еще двое солдат, а Тхань остался. Земля была усыпана камнями, бамбуковыми веточками, кусочками вкуснейшей свинины, которую мы приготовили, но так и не успели съесть. Дорогу можно было разобрать с трудом. И всё же в итоге я нашел свое убежище и прыгнул в него. Мои спутники поспешили к своим. Вскоре последовал второй налет. Позже, когда в бамбуковом лесу опять воцарилась тишина, наша рота снова собралась. Бомбы унесли жизни более чем половины из нас. В ту ночь погибли тридцать шесть молодых солдат. С четырьмя из них мы делили один окоп. Тела некоторых были изуродованы до неузнаваемости. Некоторых разорвало на кусочки. Тханя я опознал только по браслету из бусинок на руке. Мне не раз пришлось хоронить товарищей, но та ночь оказалась тяжелее всех. Изувеченные трупы, куски тел, которые невозможно опознать… Тридцать шесть человек в безымянной братской могиле… Я с тоской думал о семье моего лучшего друга, парня столь застенчивого, что он даже не успел ни разу подержать девушку за руку. Прощаясь с товарищами, мы не плакали. Выражать печаль нам было запрещено. Если что и можно было показывать, так это ненависть к врагу.
Дядя стиснул кулаки. Я прижала к себе деревянную птицу.
Вскоре дядя Дат снова подал голос:
— Мы двинулись дальше, а над головами у нас опять загрохотало. Молния прошила черное небо. Дождь обрушился на нас ледяными струями. Впервые за долгие годы я дал волю слезам, ведь ливень мог скрыть мое горе. Пока гремел гром, я бил себя в грудь кулаками и кричал. Я ненавидел себя за то, что не утащил Тханя за собой, когда вылез из общего окопа. Ведь мог его спасти!
Мне так хотелось попросить дядю не винить себя, но я боялась прервать его мысли. Возможно, ему лучше самому разобраться в своих чувствах, проговаривая их вслух. Только так он сможет понять, каково это — когда ты одновременно и жив, и мертв.