Элдрич
Шрифт:
В желудке Казимира поднялась волна тошноты, когда он уставился в мутный иллюминатор камбуза над головой Дравиена, наблюдая, как сине-серые волны плещутся под качкой корабля. Запах соленой воды и подгоревшего мяса обволакивал его нос и горло, не способный заглушить резкий зловонный запах потрошеной рыбы. Старое и изношенное дерево скрипело, пока торговый корабль нес их из Винтертайда вниз вдоль южного побережья к тому месту, где они надеялись высадиться в Венефикарисе к вечеру
Корабль резко накренился, когда волна обрушилась на него сбоку, толкая кастрюли и сковородки, которые зазвенели позади него. Масляная лампа раскачивалась на крюке, бросая неровные тени, от которых у него скрутило живот, и последний прием пищи подступил к горлу. Он путешествовал по морям и раньше, но никогда по участку, который так бушевал и рычал, словно собирался отгрызть киль.
— Ты не очень-то морской человек, да? — Дравиен улыбнулся, усаживаясь напротив него и откидывая голову, чтобы сделать глоток эля. — Выглядишь немного бледным.
— Никогда особо не любил море.
Рядом с ним Равецио небрежно сидел в кресле, не обращая внимания на постоянное покачивание корпуса, и потягивал эль.
– Я помню свой первый рейс из Каликсара в Веспирию. Мы спускались мимо Малевиариса по пути в Винтертайд. Был ужасный шторм, который тряс корабль, словно зверь, терзающий свою добычу. Полдюжины человек упали в то ледяное море.
– Он постучал по иллюминатору за своей спиной.
– Я наблюдал с камбуза, как сиренийцы окружили их и пожрали. Их зубы — как заточенные лезвия. Они любят дразнить свою добычу, нанося понемногу мелкие порезы. Запах крови в воде приводит их в ярость.
– Улыбка не сходила с его губ, пока он смотрел вдаль, словно погрузившись в воспоминания.
– Но не как акулы. Акулы убивают честно. Целенаправленно. Ради еды и ничего больше. Сиренийцы, с другой стороны, убивают ради развлечения. Они пожирают, потому что знают: сама мысль о таком — о жизни, разбитой в чревах чудовищ, — приводит нас в ужас.
Эта история, безусловно, не уменьшила скручивание в желудке Казимира.
– Ну, это разрушило все мои фантазии о том, что они могут быть красивыми и соблазнительными.
– Равецио хмыкнул и сделал еще один длинный глоток своего напитка, прежде чем протянуть руку к бутылке.
– Самые жестокие звери в мире прекрасны.
– Дравиен выхватил бутылку у Равецио и первым наполнил свой стакан.
– Кстати о жестоких зверях, а ваш добрый генерал, ваш наниматель, намеревался убить Долиона? — спросил Казимир, игнорируя бурление в желудке, пока корабль качался на каждой волне.
Дравиен фыркнул.
– Полагаю, теперь это уже не имеет значения. Я обречен, расскажу я тебе или нет. Я должен был вернуть кровавые камни любой ценой.
– Это была личная просьба или приказ короля?
Его губы снова изогнулись, глаза сузились, устремившись на Казимира.
– Одолжение.
– Он уткнулся лицом в чашку и поморщился, глотая.
– Для капитана Зиванта.
Казимир нахмурился.
– Она наняла тебя в качестве одолжения капитану Зиванту.
– Похоже, в костях доверенных лиц твоего короля нет ни капли верности.
Казимир провел рукой по лицу. То, что Зивант оказался предателем, его не удивило. Его беспокоило лишь то, что его поиски Дорджана,
возможно, преследовали более стратегическую цель.– Значит, соласионцы хотят камни. Вот в чем дело. Генерал интересуется только септомиром.
– Генерал Лойс плевать хотела на септомир. Она согласилась выследить их только в обмен на одну вещь.
– Зевандер.
Щека Дравиена дернулась, словно даже звук его имени беспокоил его.
– Ее одержимость не знает границ, — сказал он, сжав челюсти.
– Ты завидуешь ее привязанности к нему?
– Я завидую той защите, которую ее привязанность ему обеспечивает. Будь он на моем месте? Нарушив ее приказы таким образом, он понес бы не более чем строгий выговор и безобидное наказание.
– Я слышал, что ее наказания далеко не безобидны, — возразил Казимир.
– Ты слышал верно. И хотя Райданн страдал от ее рук, он никогда не был свидетелем ее самых жестоких мучений. Таких, какие суждены мне.
– Все мучения жестоки, — сказал Равецио, и его голос стал более серьезным.
– Есть разные степени жестокости. Худшее, что я когда-либо видел, — это то, что она причинила одному из своих рабов, Терону, много лет назад.
– Обычная ухмылка на его лице сменилась выражением, которое казалось слишком уязвимым для такого человека, как Дравиен. Человека, который, без сомнения, научился быть обаятельным, хитрым и совершенно нечитаемым. Выражение, искажавшее его лицо, было слишком ясным, чтобы его можно было принять за что-то иное, кроме страха. — Я видел, как люди страдали и умирали ужасными способами. Если бы у них был выбор, они все равно боролись бы за право продолжать дышать. Но я никогда не слышал, чтобы человек так отчаянно взывал о смерти, как в ту ночь, когда она повесила его. Есть пытки. А есть то, что выходит за рамки простых пыток. — Дравиен быстро поднял чашку, чтобы сделать еще глоток, и Казимир заметил дрожь в его руке.
– Мы были заключенными в шахтах, — сказал Казимир. — Я слышал слухи о ее жестокости.
Опустив взгляд, Дравиен улыбнулся.
– Истории, которые ты слышал, — лишь тень. Твой друг, может, и ее избранник, но не заблуждайся: маска нормальности, которую он носит, скрывает кошмары. Голоса. Неуверенность в том, что в любой момент она может найти его, когда он меньше всего этого ожидает. Она, без сомнения, искала его в землях смертных. Даже угроза голода и болезней не могла удержать ее от того, что ей причитается.
– Она наняла тебя за деньги?
Он усмехнулся, покручивая напиток в чаше.
– Раба нельзя нанять за деньги. Они делают то, что им приказывают.
Казимира беспокоило, как легко его заманили в чувство сожаления к этому ублюдку.
– Пойду пописаю.
– Равецио отодвинул чашку и встал.
– Обязательно целься по ветру. Сегодня ночью волны острые, как зубы, так что тебе, возможно, придется хвататься не только за член, чтобы удержаться.
Казимир хмыкнул, его тошнота улеглась настолько, что он смог сделать глоток.
– Думаю, мне тоже придется пописать.
Дравиен кивнул, его глаза по-прежнему говорили о том, что он погружен в раздумья.
Когда Казимир поднялся на ноги, он был уверен в двух вещах: время, проведенное на корабле, не приучило его к морской качке, а выпитый алкоголь не притупил бульканье в желудке, как он надеялся. Он шатался под качкой корабля, поднимаясь по скрипучей лестнице на верхнюю палубу. Порывы ветра еще больше затрудняли путь к носу, но сгущающиеся сумерки заставляли его прищуриваться в темноте, пытаясь найти Равецио.