Чистилище
Шрифт:
Вернувшись в Монастырь, он прошёл мимо встретивших его молчанием монахов, мимо своей кельи и забился в самый дальний угол – за выгребной ямой. Постепенно морок проходил и он с ужасом стал осознавать, какая катастрофа произошла с ним. Просидев день или два в вонючем углу, он услышал какой-то шум из жилой части Монастыря. Неохотно подошёл ближе и в свете факелов увидел пятерых или шестерых крепких мужчин в очередной раз выгонявших монахов и мирян из своих жилищ. Настоятель твёрдо, но без злобы и раздражения, потребовал от незнакомцев отчёта в том, что здесь происходит. Один из мужчин начал выкрикивать бессвязные обвинения по поводу какого-то захваченного поля и устроенной монахами резни в соседнем поселении. Ещё не понимая всего до конца, отец Андрей стал улавливать какую-то связь между тем письмом, которое он относил в это поселение, и приходом карателей из него. И конечно же ему надо было выйти из своего укрытия и сообщить это, но ноги не двигались и его челюсть свело. А каратели уже делали быстрые взмахи мечами, породив отчаянный вопль толпы, бросившейся бежать. Убивали они только монахов, тех, с кем отец Андрей столько лет делил трапезу. Он должен был
Когда Монастырь обезлюдел, он не стал хоронить погибших братьев, не отпел их и даже к ним не подошёл – он бросился бежать из Монастыря, боясь, что эти изверги вернутся и подвернут его одной участи с погибшими.
Гонимый страхом смерти и боли, он бежал по Муосу. Здравые мысли из его головы были вытеснены животным ужасом. Лишь кое-когда изредка он пытался потянуть на себя одеяло спасительной Иисусовой молитвы, но повторив её два-три раза, он снова заменял её бессмысленным подсчётом шпал в туннелях и поворотов в ходах. И в какое поселение он бы не пришёл, везде его встречали насмешки, презрение и даже открытая агрессия. По Муосу прокатилось две волны охлаждения к православным истинам. Первая часть паломников, ушедшая из Монастыря после прилюдного извлечения из кельи монаха голой женщины, разнесла весть о царящем в обители разврате. Другие – бежавшие после нападения дружины из соседнего поселения – об алчности монахов, позарившихся на чужие угодья, и справедливом воздаянии им. Одна частая прихожанка Монастыря – жена администратора поселения, в котором он пытался найти покой и пищу, сунув в его руки две печёные картофелины, озираясь по сторонам, без особой теплоты в голосе, а больше с каким-то пренебрежительным сочувствием, сообщила:
– Вы бы, батюшка, не ходили по поселениям. Инспекторат разыскивает священников по всему Муосу. За то, что там было у вас, всех арестовывают и отправляют на каторгу…
У него не оставалось другого выбора, как вернуться в Монастырь. Благо здесь был скрытый склад продуктов, главным образом сушёного картофеля, который монахи держали на «чёрный день». Учитывая, что потребителем припасов был он один, ему хватило их на долго. Но вскоре Республика попыталась создать на месте Монастыря светское поселение Новая Немига. Отцу Андрею приходилось прятаться от новых обитателей разрытого коллектора в окрестностях поселения, лишь иногда ночью пробираясь к складу, так и не замеченному новыми жильцами, чтобы пополнить свои припасы. Несколько раз новонемиговцы замечали оборванного монаха, быстрой походкой движущегося по их поселению. И это ведение вселяло в них суеверный страх. А через полтора года они ушли, оставив Монастырь пустым. Отец Андрей вернулся в свою обитель и так тут и жил один. Он ел, пил, спал, молился, совершал сам для себя церковные службы, но так и презирал себя за свою трусость. Он решил, что единственным правильным поступком для него будет выйти к людям, заявить что он священник и проповедовать им, не смотря на насмешки, угрозы, побои и возможный арест. И каждый раз всё та же трусость заставляла отложить исполнение этого решения на следующий день.
– Вот, вроде бы как исповедался, и чуть легче стало, - со вздохом завершил свой рассказ отец Андрей. – Видишь, мы с тобой оба убийцы, только ты не знала, поступаешь ли правильно, а я не сомневался, что, спасая свою шкуру, творю зло. Моё зло – осознанное.
Монах говорил правду, ему незачем было врать. Она слушала его не перебивая, но эта исповедь поставила перед нею много вопросов, ответы на которые ей предстоит найти.
Между тем отец Андрей стал собирать вещи в большой мешок с верёвкой через плечо. Вера видела, как он туда бережно клал кадило, чашу, книги, ещё какие-то церковные принадлежности. Увидев немой вопрос на лице Веры, монах произнёс:
– Ты не против, если я пойду с тобою до ближайшего поселения? А то ты уйдёшь, и я опять передумаю делать то, что должен.
– А что вы собираетесь делать?
– Ходить по поселениям, проповедовать слово Божье, расскажу, что на самом деле случилось с Монастырём.
– Вас не будут слушать.
– Я знаю. Но это не значит, что я не должен говорить. А потом, если получится, дойду до своего родного бункера и расскажу тем, кто там остался, о своей трусости в Великом Бое, попрошу у них прощения. Рано или поздно меня арестуют, и быть может я попаду на ту каторгу, про которую ты говорила, или на другую каторгу, где есть священник. Исповедаюсь и буду готовиться к смерти…
8.
Вера осмотрела добротную инспекторскую квартиру, освещённую яркой электрической лампой. Это была достаточно большая комната, в которой между не самой узкой кроватью для двоих, придвинутой к одной стене, и столиком с парой стульев – у другой, оставался немалый проход. В дальнем углу на верёвках под потолком висела люлька, в которой мирно сопел годовалый ребёнок. За столом сидел инспектор, вникая в какие-то бумаги, видимо связанные с его работой. А на кровати полулежала-полусидела его миловидная жена, тоже инспектор. Конечно, только семья из двух инспекторов могла рассчитывать на такие апартаменты. Женщина что-то шила для ребёнка – того, что лежал в люльке или может быть для того, который бойко постукивал в её животе.
– Татьяна, это я, - просто сказала Вера, наблюдая, как меняется в лице её бывшая однокашница.
Танюшин муж удивлённо уставился на вошедшего следователя. Вера попросила его удалиться. Для порядка он посмотрел на Танюшу, как будто у него был вариант не подчиниться требованию следователя. Но когда Танюша повторила «просьбу» следователя, её муж облегчённо вздохнул, встал и быстро вышел из квартиры, стараясь всё таки это сделать с подобием достоинства и даже изобразив на лице недовольную гримасу.
Вера придвинула стул к самой кровати и села на него, нагнувшись к Танюше, как будто пришла проведать в госпитальную палату свою сестру или подругу.
–
Я, не смотря не на что, вернулась оттуда, куда ты меня послала. И ты должна догадываться, что это означает. После беседы с Вячеславом я поняла, что ты мне соврала; соврала, чтобы заманить меня туда, где легче всего было меня подловить и убить. Люди врут следователям только в двух случаях: когда уверены, что следователь не узнает правды (а ведь ты знала, что я её узнаю после общения с Вячеславом), либо когда уверены, что следователь узнает правду, но долго после этого не проживёт – и это как раз наш с тобой случай. Чтобы получше понять, кто ты такая, я сходила в Верхнюю Степянку. И в общем-то многое из того, что ты рассказывала мне когда-то в Университете, оказалось правдов. Даже про тех двух воздыхавших о тебе парнях, один из которых уже умер, а второй обзавёлся тремя жёнами. Даже нападение на поселение с несколькими смертями тоже имело место быть. Несколькими, потому что до этого поселенцев из-за войны с диггерами стали расселяться по другим поселениям и на момент нападения там оставалось всего пять человек. И никого из твоих родных среди погибших не было. Да и на поселение напали, как я сейчас знаю, не диггеры…но это уже другая история... Как видишь, я уже многое знаю, а о многом догадываюсь. Но я хочу знать всё, поэтому ты мне просто всё расскажешь с самого начала.С момента появления Веры Танюша не проронила не слова, она откинула голову на подушку, закрыла глаза, из которых текли слёзы. Когда она их открыла, она уже не была тем миловидным дитём, каким привыкли её видеть Вера и все окружающие.
– Ты меня не казнишь?
– Нет, - искренне сказала Вера, бросив взгляд на живот своей бывшей подруги.
Ещё немного помолчав, Таня заговорила, причём не в её голосе не в манере говорить не было и тени детской наивности.
– Ты была в Верхней Степянке, а значит видела, в какой дыре я выросла. Уже лет пятнадцать, как Верхнюю Степянку стало подтапливать. Сперва воду удавалось на время откачать, а потом пришлось строить настилы. Ты даже не представляешь, что такое – всё время жить над водой – это не проходящие сырость и холод, кусающиеся мошки и змеюги, и постоянные болезни. Я ненавидела Верхнюю Степянку и с лет пяти была уверена, что я оттуда вырвусь, чтобы это мне не стоило; уйду в Центр, туда, где идёт нормальная жизнь. Единственным доступным для меня способом вырваться из ада под названием «Верхняя Степянка» было поступление в Университет с последующим распределением в Центре. Но я – не ты, особыми способностями к учёбе не отличалась, да и любовью к наукам тоже не горела: любой текст больше десяти строчек ничего кроме зелёной тоски у меня не вызывал. Но я через силу заставляла себя зубрить эти опостылевшие науки и кое-как стала второй по уровню знаний в Верхней Степянке. А быть второй не значило ничего - в нашем махоньком поселении брали в Университет только одного лучшего, и то только раз в три года. Первым был один из моих ухажёров, тот о ком я тебе рассказывала. И вот назавтра надо было идти для отбора в Нижнюю Степянку, поселение побольше нашего, куда приезжала комиссия по отбору абитуриентов. Должны были идти он да я. Вот я его и пригласила прогуляться накануне, уважила его давние ухаживания. Он рассказывал о своих планах поступить в Университет, вернуться в Верхнюю Степянку администратором, жениться на мне и плодить в этой вонючей яме детей. Но его планам не суждено было сбыться - когда мы проходили по краю помоста, я как бы оступилась и столкнула его в воду. Там у нас как раз больше всего змеюг водилось. Не видела змеюг? Это червячки такие размером с ботиночный шнурок, - как почуют в воде что живое, сразу вгрызаются в тело и сосут кровь – руками не вытащишь, вырезать надо. Ванечку вытащили и потом шесть червячков в нём насчитали. Кстати меня он не сдал, всем сказал, что сам оступился, любил значит. Пока змеюг из него вырезали, пока его потом залечивали – месяц прошёл. Ну а я в единственном экземпляре от нашего поселения на экзамен прибыла и так попала в Университет.
Поначалу радости не было предела, но потом оказалось, что в Университете тоже учиться надо, а это, как я уже говорила, мне не очень нравилось. Прошло первое тестирование у инспекторов-психологов - это когда на первом курсе нас по специализациям распределяли. Сказали, что по своим способностям я больше, чем на администратора своего полумёртвого поселения, не тяну. Представляешь, что это значило для меня: возвращение в ад! Но перед тем, как мне это сообщили, у них как-то получилось выведать у меня эту историю про Ванечку. Самое удивительное, что я никогда про неё никому не рассказывала, а им сама разболтала: понимаю, что не надо говорить, а остановиться не могу. Но журить они меня не стали. Наоборот, с каким-то извращённым интересом слушали, посмеивались. А ещё им понравилось, как я с пацанами крутила в поселении, а потом в Университете, говорили, что у меня прямо талант какой-то, что я де урождённая артистка, что у меня многое может получиться, правда не по администраторской линии. А потом предложили стать агентом-психологом взамен на то, что я после Университета останусь работать в Инспекторате.
– Кем стать?
– Агентом-психологом. Так называется моя вторая работа, если её можно назвать работой. Поначалу всё было довольно безобидно и даже романтично. По их заданию я делала разные психологические эксперименты: влюбить в себя одного студента, подружиться с другой студенткой, рассорить друзей. Это я теперь понимаю, что меня просто сделали стукачкой: ведь для того, чтобы получить задание, мне нужно было рассказать, кто чем в Университете дышит. А кроме того меня натаскивали перед настоящим заданием. И этим моим заданием стала ты. Предупредили, что легче головой стену пробить, чем манипулировать тобой; сообщили, что ты – человек без чувств и эмоций. И именно мне надо было в тебе эти чувства породить, для того, чтобы ты сделала то, что им надо. Для этого я должна была подружиться с тобой, стать близкой подругой, прикинувшись наивной деточкой, благо внешность моя к этому располагает. Короче говоря, ты должна была вовсю проникнуться ко мне старше-сестринскими чувствами. Насколько это у меня получилось – судить тебе…