Чистилище
Шрифт:
Сразу после каторги Вера направилась в Восточный Сектор, в поселение Верхняя Степянка, надеясь, что этот поход рассеет очень неприятные для неё подозрения, закравшиеся после последних событий и особенно после посещения каторги. Однако результаты её самовольного расследования Веру пугали всё больше и теперь её путь лежал в Центр, в Улей. По пути она решила зайти ещё в одно место, где никогда не была. Какой-то объективной надобности посещать разрытый коллектор Немиги, где когда-то находился Монастырь, у неё не было. Он давно уже пустовал – всех монахов и постояльцев оттуда выселили и пытались создать здесь обычное светское поселение с названием Новая Немига. Но давно утратившие набожность люди всё же испытывали какой-то суеверный страх перед этим местом и категорически отказывались здесь жить. Несчастных случаев, провалов в общественных работах и неудач в личной жизни у ново-немиговцев было отнюдь не больше, чем в других поселениях. Но только здесь неурожай на поле, подвёрнутую ногу, болезнь ребёнка, бесплодие
Всё это она знала со слов одного из бывших ново-немиговцев, которого допрашивала по какому-то делу, будучи ещё Девятым Следователем. А из недолгой исповеди Булыги она узнала, что дискредитация Монастыря в своё время было делом рук Чёрной Пятёрки – именно они, переодевшись в монашеские рясы напали на выходивших на полевые работы обитателей соседнего поселения. И именно это нападение стало поводом для репрессий против религиозного поселения.
Поселение пустовало и причины его запустения были известны. Так почему она шла сюда? Потому что пустующий Монастырь был почти по дороге и она просто хотела для общего сведения пополнить свой багаж знаний о географии Муоса? Или потому что тут когда-то обучался её отец, прежде чем стать капелланом поселения Мегабанк? А быть может потому что именно в этом поселении слабый телом и духом Радист, исстрадавшийся от потери своей любимой, был перекован в Присланного, поведшего за собой народы Муоса на Последний Бой? Или она снова искала ответы на свои вопросы?
– Оглашеннии изидите! Оглашеннии изидите!...
Тихо продвигаясь по коллектору и вслушиваясь в темноту со стороны Монастыря, она слышала эти странные слова и не верила своим ушам. Может и правы бежавшие из Новой Немиги поселенцы насчёт монахов-призраков, иначе кто и для кого может справлять православный культ в умершем поселении? Даже если это всё-таки был призрак, Вера не была намерена его перебивать, потому что это религиозное пение подняло забытые воспоминания, возвращая её в далёкое детство, в её родной Мегабанк на воскресную службу, которую проводил Владимир Пруднич – капеллан поселения. Она как сейчас помнила отца, отпевающего литургию, неумело затягивая старославянские строфы, вычитываемые из молитвенника, переписанного им же от руки во время его краткосрочной учёбы в Монастыре. Участие в церковной службе в Мегабанке не было обязательным и поэтому прихожан у Вериного отца едва набиралось человек десять. Да и то в их число входили сами Прудничи, потому что они не могли не прийти; Лизка, потому что она всегда хотела быть рядом с Костиком; тётя Нина с детьми, не упускавшая шанса показать свою преданность администратору; да ещё пара человек, делавших это скорее по привычке, чем по глубокой вере. Да и Вере не очень то нравилось это скучное тогда для неё полуторачасовое стояние, и поэтому она себя развлекала тем, что деловито поджигала постоянно тухнущие лучины, используемые вместо свечей. Да ещё она с нетерпением поглядывала на крохотные просфоры, выпеченные из муки, купленной за большие деньги на рынке Центра, которые мать после службы раздавала и тем, кто участвовал в литургии и тем, кто её пропустил. В службе можно было не участвовать, но мешать Прудничу, шуметь и даже разговаривать в это время никто не смел, поэтому хрипловатый голос капеллана, да тихое неумелое подпевание его паствы, были единственными звуками в поселении на эти полтора часа. И это было настолько строгим правилом, что даже сейчас через года Вера не посмела перебивать неведомого священника с таким же хриплым голосом, какой был у её отца, но с куда более стройной читкой молитв и красивым пением. Тем более, что участвующие в этой литургии прихожане держались настолько тихо, что даже чуткий слух Веры не мог, уловить, сколько их там вообще есть.
– Но яко разбойник вопию, во Царствии Твоем. Аминь. Приидите причастники, вкусите Святых Даров.
Вера помнила эти слова, которыми литургия заканчивалась. Поэтому она теперь решилась войти в расширение коллектора, едва освещаемого одной лучиной. Но никакой паствы она не увидела, здесь не было никого, кроме одного маленького худого мужчинки с редкой бородой и в изодраной грязной рясе. Он стоял с церковной чашей в руках и испуганно смотрел на подходившего к нему человека в униформе. В незнакомом священнике происходило какое-то внутреннее борение, по результату которого он ложкой зачерпнул часть содержимого чащи, быстро это съел и смешно насупившись, неуверенно заявил, не глядя Вере в глаза:
– Вот теперь я готов: я не раз малодушничал,
но больше это не повторится! Да, теперь я открыто заявляю: я священник, монах Монастыря Святой Елизаветы, наверное последний из оставшихся в живых и уж точно последний из живущих на свободе. Я успел совершить литургию и теперь можете делать со мной, что хотите, - я принимаю венец мученика.– Да нет у меня для вас никакого венца - не за этим я сюда пришла.
– А зачем? – растерялся священник.
– Не знаю, - честно ответила Вера, а потом, чтобы успокоить этого перепуганного дядьку чуть-чуть соврала. – Я мимо проходила, а тут слышу, кто-то молитвы читает, заинтересовалась вот, решила послушать.
Похоже мужчина поверил, что опасаться Веру не стоит, успокоился и немного помолчав сказал, не то обращаясь к Вере, не то к самому себе:
– Вот ведь мелочная и трусливая душонка! Сколько раз продумывал я этот момент истины, когда придут меня забирать. Настраивал себя принять с радостью и отвагой воина Христова предуготованные мне Господом испытания. Хотел уподобиться разбойнику распятому, на кресте испросившего прощения за грехи смертные. А увидел опасность, перепугался до полусмерти, чуть убегать не стал, вместо того, чтоб радоваться шансу мне дарованному. А узнав, что не за мной пришёл этот путник добрый, обрадовался радостью предательскою, что не надо мне входить в сонм святых великомученников. Вот ведь…
– Вы службу вели сами для себя? – прервала Вера непонятную исповедь.
– Нет здесь больше никого. У меня маловерного не хватает смелости пойти в поселения и провести службу пред людьми, там живущими. Вот и творю, прячась от всех. Сам себе служу, как ты сказала. Хотя… А ты давно, дочка, здесь?
– Почти час.
– Так ты слышала? Всю службу слышала? – с непонятной радостью спросил священник.
– Наверное, да.
– А ты крещёная хоть?
– Крещёная. Вот и крестик есть у меня, - указала Вера рукой чуть ниже шеи.
– Вот ведь радость-то какая. Так ты, поди, христианка православная! И в литургии считай поучаствовала. Может быть, потребность в причащении испытываешь? Не всё ж мне одному Святые Дары поедать?
Вера пожала плечами:
– Да не знаю … Я вроде бы не за этим сюда шла, дядечка…
– За этим! Раз ты крещёная сюда зашла, да ещё и всю литургию выслушала, значит только за этим! – восторженно возгласил священник тоном, не терпящим никаких возражений, а затем совсем смелым голосом добавил: - И я не дядечка тебе никакой. Отец Андрей я. Быть может по сути жизни такого величания и не достоин, но официально меня сана никто не лишал, поэтому, если не трудно, называй меня так. И не сомневайся в том, что тебя Господь сюда не спроста привёл. За три года тайных литургий в Монастыре ко мне не никто не приходил! Никто! А я надеялся не понятно на что, ждал не понятно чего, свою трусливую душонку заставлял во всеуслышание службу воскресную справлять еженедельно. И тут появляется дева со светлым лицом пусть и со столь воинственным видом. Вот теперь я знаю, для чего всё это было. Не сомневайся – за причастием ты пришла. Вот только исповедаться прежде надо.
– Так я не знаю, в чём мне исповедаться, - задумчиво ответила Вера. – Я не могу разобраться, что делала правильно, а что нет.
– А раз сомневаешься, то кайся, на всякий случай, и в грехах и в тех поступках, в правоте которых сомневаешься. Грехи тебе Господь непременно отпустит. А то, что грехом на самом деле не было – так и вреда от покаяния в том не будет.
Вера подумала, что слова священника резонны…
После исповеди и причастия, Вера и отец Андрей ещё несколько часов сидели рядом на веткой лавочке и разговаривали, отвлекаясь только на то, чтобы заменить лучину.
Отец Андрей сетовал на то, что ему, в отличии от Веры, исповедаться некому, потому что он не знает, остались ли ещё священники в Муосе. А Вера рассказала ему про того священника, который стал каторжным другом Вячеслава. Но вместо того, чтоб обрадоваться, отец Андрей начал рыдать:
– Горе мне, малодушцу проклятому! Горе мне, отступнику иудину! Стенают братья мои в застенках каменных, муки адские за веру принявши! А я бегаю от чаши мне уготованной, прячусь от пути верного, страдальческого…
Когда священник немного успокоился, он начал рассказывать о том, что явилось причиной его душевных стенаний. Он был выходцем одного из дальних независимых поселений. Когда руководитель дал команду собираться и переходить на другое место, подальше от наступавших ленточников, в поселение пришёл Присланный. Образ монаха, говорившего необыкновенные вещи, запал в душу юного Андрея. По возрасту он мог не идти на Великий Бой, но романтика и желание свершить яркий подвиг, заставили его напроситься в маленький отряд из пяти боеспособных мужчин, которых повёл в Большой Гараж руководитель поселения. Но оказавшись на этом поле битвы, Андрей увидел огромное полчище ленточников, и неуправляемый страх парализовал его волю. Он стоял на самом правом фланге войска землян и, когда начался бой, незаметно юркнул в небольшую нишу в стене, сел на пол и привалившись к стене, прикинулся умершим или потерявшим сознание. Это не было удивительно, потому что ещё до прямого столкновения от постоянно пускаемых ленточниками арбалетных стрел и от удушья в возникшей давке, многие были ранены, теряли сознание и погибали.