Чистилище
Шрифт:
Когда земляне выдавили из Гаража и кинулись преследовать отступавших ленточников, Андрей вылез из своего укрытия. От открывшейся его глазам картины Большого Гаража, залитого кровью и заваленного трупами, на которых шевелились и кое-годе ползали стонущие, кричащие, плачущие и зовущие на помощь раненные, на Андрея накатила повторная волна страха. Он бросился бежать, не обращая внимание на врачей, просящих у него помочь с раненными. Споткнулся о раненного, упал в лужу крови, быстро поднялся и побежал дальше.
Он не помнил, как добрался в своё поселение, как его встречали перепуганные земляки. У него отнялась речь, он впал в ступор, и поселяне отнеслись с пониманием к состоянию юного героя, которому пришлось убить множество врагов, кровью которых был залит весь его комбинезон. Приходить в себя он начал через несколько дней, когда поселяне собрались помянуть тех, кто не вернулся в их поселение с Великого Боя, а это были все кто ушёл, кроме Андрея. Позор
Кое как он добрался до Монастыря. В тяжёлых трудах и молитвах воспоминания о том предательском бегстве из Гаража стало затираться и почти не приходило ему на память. Он был уверен, что Богом прощён, да и люди, расскажи он им об этом сейчас, конечно же не судили бы его строго. Наконец-то Андрей, вернее уже отец Андрей, обрёл покой. Он, как и другие священники, назидал паломников, которых в Монастырь приходило всё меньше, быть твёрдыми и решительными в новых гонениях на веру, которые впрочем и гонениями назвать можно было лишь условно. Просто администраторам запретили быть одновременно и капелланами; да по новому закону не разрешалось проводить службы в самих поселениях, дабы не нарушать покой неверующих. Поэтому воскресные богослужения могли проводиться только вне поселений. Это было неудобно и опасно, поэтому постоянных прихожан становилось всё меньше. Священников готовили только в Монастыре и после отстранения от этих функций администраторов, добровольцев, желающих выполнять забесплатно священнические обязанности без освобождения от основного труда, найти становилось всё труднее. Поэтому во многих поселения уже несколько лет не было священников, не было богослужений, да и верующих становилось всё меньше. Но всё это не сильно нарушало покойную жизнь отца Андрея, который трудился, молился, назидал и степенно готовился к очень не скорому, но непременно мирному отходу в мир иной.
Потом появилась она – молодая послушница Софья, с большими блестящими глазами, наполненными неземной кротостью, способной растопить жестокое сердце любого монстра. На её долю выпали нелёгкие испытания и она искала Бога, искала смысла в жизни, искала настоящих друзей. Он был её духовником, её исповедовал и вёл с ней духовные беседы. И это дитя Божье вся растворялась в духоносных проповедях отца Андрея, с преданностью обращая на него свой ангельский взор. И дивным образом её присутствие открыло в обычно замкнутом отце Андрее проповеднический дар. На диво братии и прихожан он мог часами вести такие проповеди, по концу которых люди рыдали, каясь в своих грехах и умиляясь открываемым им тайнам неземным. А отец Андрей искал средь устремлённых на него внимательных взоров ту пару блестящих глаз, которые вскрыли в нём эти потоки истины. И когда они встречались глазами, её большие губы легонько касалась благодарная улыбка. Думалось порою отцу Андрею, что он и Софья – родные души, друг для друга созданные, но в силу его сана и её молодости невидимой стенкой разделённые. И уж чего греха таить, посещала порой резко помолодевшего отца Андрея мысль лихая о том, не отречься ли ему от сана и не стать ли вольным проповедником. И тогда, быть может, эта чистая душа Софья решит идти с ним вместе по Муосу и тогда… Он не имел права думать о том, что будет тогда…
Но всё, о чём он мечтал, и даже то, что уже имел, рассыпалось в ночь перед Вербным Воскресеньем. Он лежал на топчане в своей маленькой келье и продумывал завтрашнюю проповедь. Паломников в Монастыре было много, и ещё больше придёт к завтрашнему утру. Неожиданно Инспекторат разрешил именно на Вербное Воскресенье беспрепятственный проход православных верующих в Монастырь, чего не было давно – уже несколько лет людей на религиозные праздники не опускали с работы, да и вообще не выпускали за пределы своих поселений. Отец Андрей в течении несколько часов прокручивал в голове слова, которые должен обратить к этим людям, большинство из которых толком даже не понимают, что такое Вербное Воскресенье. За эти полчаса он должен произнести слова, которые замуруются в огрубевшие умы паломников, разогреют в них остывающую веру, заставят их по возвращении в свои поселения пересказывать услышанное.
Вдруг дверь кельи на секунду приоткрылась. В кромешной темноте было не рассмотреть вошедшего, но он не сомневался, что это была она. Не смотря на смешанные чувства, которые в нём вызывала Софья, он готов был строго её выпроводить отсюда – для себя он ещё ничего не решил и до снятия сана нарушать целибат не собирался. Но Софья, сделав два лёгких шага, не полезла к нему на кровать, а скромно забилась в единственный свободный уголок его кельи.
– Софья? – строго спросил священник.
– О, отец Андрей, вы не спите, -
перепугано прошептала девушка. – Пожалуйста, не выдавайте, не выдавайте меня им!– Не выдавать им? Кому?
– Тише, отец Андрей, ради всего святого, тише…
В Монастыре зажгли свет. Незнакомый мужской голос строго скомандовал:
– Всем выйти из помещений!
Сквозь щели в двери свет пробивался внутрь кельи и отец Андрей наконец-то увидел Софью, которая словно ребёнок сидела в уголке прямо на полу, обхватив колени руками, и умоляющими, испуганными и оттого совсем уж огромными глазами смотрела на него. Отец Андрей усилием воли отвёл взгляд от той Софьи, которой ему ещё не приходилось видеть: с распущенными перед сном чёрными волосами, в не очень длинной майке с тоненькими брительками, которая оставляла на виду точёные руки, плечи и стройные ноги девушки. Между тем в притвор – самое большое помещение Монастыря, сходились ничего не понимающие священники, монахи, монахини, послушники и послушницы, прихожане и паломники. Требовательный голос повторил приказ всем выйти и отец Андрей, бросив последний робкий взгляд на Софью, вышел из своей кельи.
Далее всё происходило как в каком-то страшном сне. Следователь в присутствии нескольких армейцев требовал выдать изменницу Республики Софью, которой на её обычном месте в женском общежитии послушников не оказалось. Все молчали. Отец Андрей тоже молчал, не столько из-за твёрдого желания не выдавать Софью, сколько от этого полусонного ступора, в котором он сейчас находился. Потом армейцы начали обегать кельи и, наконец, на глазах у всей толпы из кельи отца Андрея вытащили упирающуюся и плачущую Софью. К большому изумлению всех и ужасу отца Андрея, Софья была совершенно нагой, на ней не было даже той короткой майки, в которой она забежала в его келью. Возможно армеец специально сорвал с неё одежду, чтобы опозорить девушку, вызвав к ней презрение толпы. Зато толпой эта ситуация была расценена по-своему: вокруг шёпотом, а то и в полголоса уже судачили о том, что позволяют себе монахи, и что оказались верными поддерживаемые атеистами слухи о царящем в Монастыре разврате.
Следователь быстро выяснил, кто является хозяином этой кельи, и в присутствии всех озвучил какой-то параграф о сокрытии преступников и задал вопрос:
– Ответьте на один вопрос: вы умышленно скрывали преступника?
– Нет-нет, что вы… - залепетал отец Андрей.
– То есть вы хотите сказать, что эта голая дама оказалась в вашей келье по другой причине?
– Да, по другой, - быстро ответил отец Андрей, ожидая, что у него сейчас начнут выяснять, какая же это причина, и тем самым дадут возможность объяснить эту нелепую ситуацию.
Но никаких других вопросов не последовало, их заменило негромкое хихиканье прихожан, да произносимые вполголоса комментарии касательно «другой причины» ночного посещения красивой голой женщиной кельи монаха. Отца Андрея арестовали – это может быть было и к лучшему – ему во всяком случае не пришлось наблюдать, как две трети паломников демонстративно ушли из Монастыря, проигнорировав участие в праздничной службе. Они разошлись по своим поселениям и рассказали другим о том, что чтившийся до сих пор как святое место Монастырь стал вертепом разврата, где монахи растлевают молодых послушниц. И это известие, как снежный ком начало обрастать надуманными подробностями, забросив в души многих верующих сомнения, а в умы сомневающихся – отличную причину, чтобы отказаться от веры и «жить как все».
Конечно же, причиной ареста отца Андрея явилось не мнимое нарушение им монастырского устава. Следователь его допросил по поводу взаимоотношений с Софьей, осведомлённости об её деятельности, направленной на вербовку членов какой-то подпольной организации, готовящей восстание против Республики, о попытках его склонить к подобной деятельности. Но услышав только отрицательные ответы, следователь потерял к нему всякий интерес. После этого армеец отвёл его с завязанными глазами в психологическую службу Инспектората, где с ним в течение нескольких часов беседовали два инспектора-психолога. Отец Андрей с трудом помнит, что происходило в кабинете психологов. Он ещё с момента злополучного выхода из кельи пребывал в состоянии какой-то прострации, ощущения нереальности происходящего. После общения с инспекторами его личность была полностью уничтожена, он и сам был почти убеждён, что Софья оказалась в его келье «не случайно» и что совратил её именно он. В этом полуприбитом состоянии ему надиктовали текст, который он написал своим красивым почерком, и отправили в соседнее с Монастырём поселение. Толком не понимая, что с ним происходит, он передал администратору поселения письмо с сопровождённым угрозами нелепым утверждением монастырской братии о том, что засаженное жителям этого поселения картофельное поле отныне принадлежит Монастырю. В памяти отца Андрея запечатлелось недоумение на лице приветливого администратора и бывшего капеллана, который раньше часто приходил в Монастырь на церковные службы, беседовал лично с отцом Андреем и внимательно слушал его проповеди, а теперь получил от проповедника этот жёсткий ультиматум.