Болото
Шрифт:
И, среди всего этого, - воздух. Пластичный, почти ощутимый руками и неподвижный, источающий смрад, душный воздух. Дышать было тяжело, теперь это ощущали и те, чьи лёгкие были полностью здоровы.
Лиза вновь обмакнула кисть в баночку с водой, затем - в желтый цвет на палитре и сделала несколько мазков. Отошла на пару шагов, поглядела на бумагу. Затем сменила кисть на более плоскую и жёсткую, и продолжила.
Майкл сидел рядом, в своём любимом кресле - качалке, как и всегда, укрытый клетчатым пледом. Майклу нравилось наблюдать, как рисует мама, он искренне любовался её движениями, мазками, выходящими из-под кисти и красотой создаваемых мамой картин. И, если уж признаться честно, тихонькой завидовал ей, ведь его руки слушались плохо, потому
В школу больше не нужно было ходить ни Майклу, ни Лизе. Позавчера, стоя на пороге Вэллпортской начальной школы, учителя вместе с мисс Лейдж встречали учеников с родителями и тут же провожали их обратно. Здание школы не миновала участь других строений города: стены снаружи и внутри поросли мхом, на кухню школьной столовой пробрались слизь и тина. Лейдж осуществила решение распустить школу. Предварительно она уведомила муниципалитет, личным письмом, которое сама же занесла в приёмную мэра утром.
Малыши, конечно же, встретили отмену занятий бурным восторгом. Но родители порой выступали резко против. Нет, они не оспаривали то, что их деткам нельзя учиться в таких условиях, просто им было некуда их девать: работу на предприятиях пока никто не отменял. Приходилось договариваться, оставлять детей со знакомыми, порой целыми группами в одном доме. А что ещё было делать?..
Старшеклассники в школе на другом конце города, правда, ещё учились. Грызли гранит науки в мрачных, грязно-зелёных классах. Столовая в их здании не работала: из-за слизи перегорела проводка, и детям было велено приносить еду с собой. И они приносили - бутерброды, курицу, рыбу, сыр, и прочее, что ещё можно было найти на полках магазинов, заботливо уложенное мамами или бабушками в хорошенькие сундучки. К сожалению, многие ученики оставались голодными: за время уроков тина умудрялась пробраться в их сундучки и испортить продукты своей слизью. Это приводило к слезам, обидам на тех друзей, чей обед остался цел и кто отказался поделиться, и даже, изредка, к голодным обморокам у тех учениц, которые сидели на диете - не завтракали и не ели после шести.
Город жил по инерции. Работали почти все предприятия, не закрывались магазины, банки и бары. Но полки первых быстро пустели - привозы продуктов не было, а в последних становилось всё меньше посетителей, да и те, в основном, брали лишь выпивку, на лишнюю порцию которой людей толкала неизвестность. Только в банках и у банкоматов поток народа не иссякал. Людям хотелось получить на руки все свои сбережения как можно скорее, ведь многие понимали, что в сложившейся ситуации деньги - не виртуальные, а реальные, бумажные, которыми можно рассчитаться в магазине или в аптеке, могут скоро закончиться.
Лиза пока не торопилась переводить свои сбережения в наличность. Во-первых, через два-три дня на её счёт должны были упасть алименты от бывшего мужа. А во-вторых, она, в отличие от многих, не поддавалась панике и верила, что всё происходящее - временно.
Майкла же изменения в природе удивляли, но не более. Он был ещё слишком мал, и в отличие от мамы не задумывался, долго ли продлится это состояние, скоро ли откроют школу и хватит ли наличных денег, чтобы купить завтра курицу и овощи в супермаркете. Для него важнее всего было то, что мама - рядом. Ведь это означало, что всё непременно будет хорошо.
Размеренные движения кресла-качалки завлекли Майкла в дремоту. Он спал, и ему снилась музыка. Она была разная, быстрая, медленная, но каждая - по-своему печальная и прекрасная. Мальчику казалось, что в этом сне он не только слышал звуки, но даже ощущал их прикосновения к своей коже, и, самое удивительное, видел, как перед его глазами проплывают записанные на пяти линейках ноты, с расстановкой всех знаков длительностей и тактов. Это было странно, ведь нотной грамотой Майкл нисколько не владел, но тогда ему думалось, что, когда он пробудится - а Майкл понимал, что всё увиденное не более, чем
сон - нужно непременно записать ноты, чтобы не только ему, но и всему остальному миру стало известно о том, что есть на свете такая прекрасная музыка.Лиза посмотрела на сына и улыбнулась от того, что во сне улыбался он. Подошла к нему, подоткнула плед, переложила склонившуюся голову поудобнее. И вновь вернулась к своей картине.
Рисунок не удавался. Она пыталась воссоздать осень прежнюю, но она не желала рождаться из-под её кисти, непреклонно возвращаясь к тому, что Лиза видела сейчас.
Сегодняшний пейзаж выходил блеклым. Краски размывались и текли, как текла слизь по проводам и веткам деревьев. Сколько бы Лиза не старалась добавить цвета, вдохнуть жизни и яркости в своё творение, ничего не получалось. Может, дело в акварели?.. Нет, это те краски, которыми она рисовала ещё со студенческих времён, в их качестве сомневаться не приходилось. Значит, причина в художнике...
Или же - в той музыке, что льётся из распахнутых окон соседнего дома?..
Играла странная девушка, рокерша или готка - Лиза точно не знала, - которая любит классическую музыку. Сколько раз Лиза думала над этим странным смешением противоположностей в соседке, и каждый раз мысли приводили её к тому, что здесь, пожалуй, нет ничего необычного: это ведь то же самое, что восхищаться портретами, созданными классиками, и рисунками в японских комиксах. Поэтому, пожалуй, девушка выглядела странной лишь на первый взгляд, но Лизе хотелось считать её таковой. Пожалуй, если присмотреться, то её внутренний мир мог оказаться куда интереснее, чем у той же мнящей себя невесть кем Джули или Айши... Хотя - нет, Айша - это отдельный разговор.
О девушке Лиза знала лишь то, что её зовут Катрин, и она работает кассиром в ближайшем к их дому супермаркете. Она жила на соседней улице, их ограды примыкали, но виделись они крайне редко. Всё их общение сводилось к приветствию, и у Лизы создавалась впечатление, что Катрин избегает общения - не только с ней, а с кем бы то ни было вообще.
Почему она работает кассиром, если может так виртуозно исполнять музыку?! Лиза давно поняла, что Катрин владеет игрой на нескольких инструментах. Вот сейчас, например, она играла на фортепиано. Она долго перебирала мелодии, отрывки произведений, словно подбирала то, что будет лучше соответствовать её настроению. А вместе с ней и Лиза думала о том, что чувствует она при звуках каждой мелодии.
Затем звуки стихли, словно замерли в ожидании верного решения, и вдруг полились - плавно, размерено. Катрин играла "Лунную сонату".
Уголки губ спящего Майкла взметнулись вверх. Какая чудесная, восхитительная музыка! Тем более, что играла Катрин потрясающе, делая акценты и замирая там, где нужно.
"Лунная соната" закружила Лизу в вихре воспоминаний. Нет, осень никогда не бывает одинаковой. Она каждый раз - другая, и при кажущейся схожести она не могла припомнить двух одинаковых осеней в своей жизни.
Восемь лет назад, в тёмную и холодную осень, родился Майкл. День его рождения, семнадцатое октября, изменил многое в жизни Лизы. Она до сих пор вспоминала события той осень как страшный сон. Как, вначале, все - родственники мужа, медперсонал больницы, уговаривали её отказаться от ребёнка. Как расписывали ей в подробностях жизнь с полупарализованным малышом, доказывали, что с ребёнком-инвалидом они никогда не смогут вести нормальную жизнь. Муж кричал, угрожал, что бросит их, ставил перед выбором: или он, или Майкл. А за окном шёл непрерывающийся поток дождя, бросая капли на залитый водой асфальт, оставляя отпечатки в серой водной глади. Сырело небо, сырели потолок и стены больничной палаты, мокли беззащитные автомобили и деревья за окном. Мокло от слёз лицо Лизы, чернело от гнева на судьбу и отчаяния лицо её мужа, и было в той мрачной, угрюмо-безнадёжной осени лишь одно светлое пятно - маленький мальчик, сын Лизы, который на третий день уже начал улыбаться, едва-едва и - безотчётно, но эта улыбка дала тогда Лизе ответы на все вопросы.