Жрец Лейлы
Шрифт:
— Все это не имеет значения. Моя богиня потребовала твою кровь и твою душу, — спокойно заметил Станислав.
Белил разразился каркающим смехом, словно горло ему царапали кошки:
— Прикрываешься словами ушедших богов? Лейла покинула тебя в тот момент, когда ты перестал в нее верить, жрец. Это ты хочешь моей крови. А самозванец, который пришел освободить тебя, просто глупец, который жаждет прикрыть свои пороки религиозным долгом.
— Лейла! — громко наябедничал я. — Он в тебя не верит.
Маг вздрогнул, и то странное заклятие, которое я видел сверкающими нитями на его пальцах,
И всего мгновение, чтобы отшвырнуть Корала и Винира подальше от себя, чтобы ответить на приглашение Смерти станцевать еще один танец. Смутная тень мелькнула перед глазами, когда магический огонь, от которого нет спасения никому, на кого он направлен, окутал меня.
«Шагай в центр пламени», — шепнула Лейла.
«Я же говорил, что это мой бой», — весело отозвался я.
Последнее, что я слышал, погружаясь в рев пламени, это дикий крик Мейдока:
— Динар! Мой бра-а-ат!
Светло-серые глаза смотрят на меня, переливаясь перламутром, сталью и серебром. Странные глаза с вертикальным длинным зрачком. Длинный, гибкий язык скользит по губам, за которыми ряд острых зубов.
Я смотрю в его глаза и улыбаюсь, а вокруг ревет пламя.
«Это моя стихия». Голос дракона гулкий и глубокий.
«Почему?» Мой вопрос взвивается язычком пламени и опадает искрами.
«Тот, кем я был до этого времени, хотел проверить слова твоего друга, жрец Лейлы и брат моего нового повелителя. Если у него действительно была душа дракона, она должна была проявиться в центре магического пламени — так гласят хроники, которые читал этот человек. Старые, пыльные хроники, им многие и многие века, ведь они появились тогда, когда над Эмиром парили клинья драконьих стай».
«Ради меня он пожертвовал своим смертным телом…»
«Больше ради себя. — Удивительно было видеть усмешку на драконьих губах. Завораживающее страшное зрелище. — Он принес вассальную клятву, связав нас всех. Твой брат — это наш сюзерен, наш повелитель, и он хотел, чтобы ты жил».
«Надо будет сказать Митасу отдельное спасибо за то, что научил Мейдока этому „Раскрытию души“. Вообще, предвидение — хорошая штука», — заметил я.
Дракон рассмеялся:
«Похоже, твой друг был прав. Боги рассудили по-своему. Скоро я снова смогу расправить крылья».
«Сиган просто так не пошел бы со мной, он знал, что мы с Кэртисом справились бы и без него. Как и то, что найдет тебя здесь», — улыбнулся я.
«Нам пора уходить, иначе мое смертное тело сгорит, как и твое. А чтобы я смог возродиться, нужно, чтобы именно рука жреца Лейлы пронзила мое сердце. Я хочу, чтобы это сделал ты».
Я кивнул:
«Хорошо. Ты спас мне жизнь, я не могу отказать тебе в этой просьбе».
«Еще увидимся, жрец Лейлы».
«Увидимся, дракон».
Я выскользнул из огня — и оказался сидящим на полу в зале магов Белой Ложи. А на руках у меня умирал обожженный до неузнаваемости мужчина.
И конечно, я пропустил все самое интересное.
Кэртис не помнил, что случилось с его сознанием, когда он увидел, как Лилиан исчезает в магическом пламени. Оборотень прекрасно знал, что представляет собой это заклинание. И прыгнувший в огонь Динар
ничего не может сделать, только сгореть вместе с братом своего господина, которому он дал вассальную клятву.Кровавая пелена затмила его взор, и он очнулся уже рядом с Белилом, миновав магический круг, которым тот себя окружил. Обернувшийся человеком зверь усмехнулся прямо в лицо магу, крепко держа его за горло.
— Твоя магия настолько пропитана смертью, что приняла мою тьму за свою стихию, маг… — Это было окончательным приговором теперь уже бывшему Верховному магу Белой Ложи.
Однако Кэртиса мало волновало то, насколько он только что поразил окружающих их магов. На душе было пусто. Нет больше загадочных сапфировых глаз, нет улыбки, странной и насмешливой, открытой и загадочной одновременно. Нет больше утренних диалогов и подколок… А руки уже больше не нанесут макияжа, вызывающего и эпатажного… Он и не ожидал, что станет так пусто и горько без присутствия этого мальчишки.
Ярость от осознания боли и потери рыком вырвалась из груди, а когти сомкнулись на горле светлого, беспомощной куклой болтающегося в его руках.
Однако Кэртис не был бы главнокомандующим Черной Ложи и не славился на весь мир своими подвигами, если бы не умел держать себя в руках.
Темный повернулся к замершим жрецам Лейлы и внимательно посмотрел на Сигана, чьи разноцветные глаза без отрыва разглядывали замершие фигуры в магическом круге.
— Слишком просто, — шепнули губы жреца. И оборотень согласно кивнул. Они слишком много сделали, чтобы пустить все усилия насмарку.
На губах Кэртиса появилась бездушная улыбка, которую видели только те, кто умирал от его руки.
— Ты кажется, хотел выпить силу мальчика, колдун? — Он намеренно исказил звание Белила, наделив его статусом темного создания. — Почувствуй, каково это… — И оборотень жадно прижался к морщинистому рту старика. А когда жалкие остатки силы были уже вытянуты из стремительно усыхающего в его руках тела Белила, неожиданно в полной тишине прозвучал знакомый голос, полный омерзения:
— Фу-у-у-у! Какая гадость! Кэртис, выплюнь эту гадость! Меня сейчас стошнит от подобного зрелища! Фу, Кэртис!
И пришло понимание, что не все еще потеряно, а магический огонь не помеха для такого язвительного создания, коим является Верховный жрец Лейлы — Лилиан Катани.
— Я всегда знал, что кошек можно дрессировать, — раздался полный удовлетворения голос Сигана, когда Кэртис резко отшвырнул все еще живое тело бывшего мага, чувствуя себя переполненным чужой, заимствованной силой. И кусочек Тьмы ласково замурлыкал где-то глубоко внутри тела, начиная поглощать неожиданное угощение.
Кэртис смог бы достойно ответить этому наглому пирату, но все перекрыл женский горестный полувой, когда девушка, одетая как боевой маг, бросилась к страшному телу, которое осторожно держал на руках абсолютно невредимый принц.
Дрогнули остатки век на обожженном лице… Вряд ли он смог бы увидеть ее, даже если бы оказался в состоянии открыть глаза. Оборотень видел, что глаза воина выжжены магическим пламенем. Как он вообще дышал, было непонятно.
— Гунар… — хриплый голос, но удивительно ясный, — Гунар, солнышко мое.