Зарницы грозы
Шрифт:
– Демон это, – сказал Баюн. – Демон государственный. Он как бы держава во плоти. Ты его только не бойся, Емеля, и если еще раз увидишь – не перечь. А то Волх у нас нрава крутого...
– Как, говоришь, его кличут? – переспросил Емеля. – Волх?
– Да. Светлого Князя сын, им благословленный, чтобы нас оборонять.
– Светлого Князя? – поразился Емеля. – И как же он мог такое чудище благословить?
– Баюн! – окликнул подошедший Финист. Он уже был достаточно пьян и стоял, покачиваясь. – Ты чего среди раненых околачиваешься? Я, как наместник... ик... жалую тебе чин моего первого советника. Слышишь?
Емеля посмотрел на него с презрением:
– Искушаешь честных зверей, сатана?
– Ты кто? – удивился Финист. – А, какая разница. Пошли, Баюн. Меда тебе плеснуть, али водки?
– Я брагу не пью, – сказал рысь. – И
Финист громко расхохотался.
– У меня все может быть! Куда тебя вторнуть в такую систему? Боярина из тебя не выйдет, дворянина тоже – ты же ни саблю держать не способен, ни полками командовать. И дьяка не выйдет, потому как писать не умеешь.
– Да не хочу я никем становиться! Мне обычным котом у Ягжаль жилось прекрасно. Если эта жизнь вернется – будет самая лучшая награда.
– Эх, не понимаешь ты жизни, рысь! Да и нескоро еще ты вернешься к Ягжаль. Разве что она сама сюда прискачет тебя забрать с собой. А этого, сам понимаешь, не случится. Так что временно я твой хозяин. Если ты еще хочешь над собой хозяина, по кошачьей привычке.
И вроде бы так все и есть. И разве можно покидать ополчение, если царство еще не свободно, а впереди и того пуще опасности? И чин Финист не со злого умысла посулил. Но почемуто – может, оттого, что Ясный Сокол был во хмелю – снова пробудилась в Баюне застарелая обида.
Рысь и сам уже не знал, чего ему хочется больше: новой жизни со славными подвигами – или прежней, спокойной, понятной. К тому же, он сильно устал. Поэтому просто нашел себе в тереме укромное место, где шум пира был почти не слышен, из кольчуги коекак вылез, зацепившись ею за гвоздик, лег и уснул.
Корма демонов Баюн давно не касался и не думал об этом. Да и как: Волх в своих запасах шариться никому не позволяет, узнает – сожрет на месте. Жадность его одолевает после жизни впроголодь. А сам Баюн – не Емеля, чтобы вещие сны зрить. Однако же был у него в тот раз сон – не сон, видение – не видение. И такое тяжелое, что даже отдохновения не принесло.
Во сне Баюн ничего не видел – он не мог там видеть, а может, это тьма была такой непроницаемой. Шевельнуться он тоже не мог – или не мог почувствовать, что шевелится. Его будто замуровали в сплошной камень. Все, что Баюн осознавал, была боль, но не телесная боль. Бессилие, унижение, горечь поражения и мучительная, чудовищная тоска по ушедшему сплетались в эту боль, доходили до наивысшего своего пика, когда кажется, что вотвот не выдержит сердце, и на этом пике застывали, продлеваясь в черную недвижимую вечность. Баюн во сне знал, что ни сбежать, ни получить снисхождение он не сможет никогда. Кто так сделал, спрашивал рысь мысленно, и получал равнодушный ответ: Вий. Кто же еще.
– В чародейских книгах об этом есть, – сказал ему Финист вечером следующего дня, когда пришел в себя. – Думается, что туда попадают демоны после смерти.
– Все демоны? У них нет другого пути?
– Смеешься? Они же демоны. Никто их на небо не пустит.
– А Скимен?
– Ну, Скимен жив пока что. Но я слышал, у него шанс есть. А у нашего вряд ли.
«Старый Волх сейчас там. И наследник его, если нам не повезет, тоже там же окажется».
– Ну что, Баюн, – спросил Финист, – будешь советником моим? Жить отныне дома, в Лукоморье сможешь, а не по лесам хорониться. И Ягжаль здесь поселиться сможет, если захочет. Палаты тебе в царском тереме выделим. Еда – какая хочешь. Соглашайся, пока я щедрый.
– И что я делать буду должен?
– Да то же, что и раньше. Меня сопровождать, беседовать со мной. Советы мне давать, естественно. За свою жизнь не волнуйся. Я с верховным навой поговорю, он Волха попросит, чтобы и от тебя Мару отводил. А если владыка откажет – напомним, что ведь это ты его к нам привел.
– Скажи, Финист, – перебил его Баюн, – демонов можно обратить ко свету?
– Ну ты же сам видел, что можно! Но очень трудно. Светлый Конунг из кожи вон лез, чтобы свое детище наставить на верный путь. Хидушскому Муругану больше свезло: страна чародейская, тамошняя Правь сильна, но и то – мирныето хидушцы мирные, а враждебным соседям по зубам вдарить не испугаются. Да зачем тебе это? Не нам, смертным, думать о таких вещах. Ты чинто согласен принять, или так и будешь болтаться неприкаянным?
– Согласен, согласен. Только бумагу же подписать надо?
–
Просто лапу в чернила окуни и припечатай. Да не всю, куда ты размахнулся, у тебя лапы, как у олифанта!Волх мне через щупальце в разум внушает, рассудил Баюн, а ну как и я могу ему внушить чегонибудь? Смешно, конечно – маленький рысь и такая громадина. Но попытка – не пытка. Лавина ведь тоже с камушка начинается. Ежели осерчает опять Светлый Князь, снимет свое благословение, а то и в бой с демоном вступит, то пойдут прахом все усилия Баюна. Да к тому же, даже Волх таких мучений в посмертии не заслуживает. Какоеникакое, а всетаки живое, дышащее создание. И притом – свое, больше даже, чем свое. Вот что есть государство, как его можно любить? Это престол, это витязи славные, это победы русичей, это законы и жизни уложение. Это когда покой и порядок. Но оно словно воздух – пока есть, не замечаешь почти. Вон при Горохе его будто бы и не было, при Соловье – тем паче. Не за царство люди вступались, но за себя, за близких своих, за края, где родился и вырос. А когда воздушный мираж обретает плоть, когда ты видел его воочию, видел, что он получает раны, чувствует боль, ест, радуется, злится, что у него есть разум и нрав, даже родичи есть – тут уже отношение совсем другое. Пусть и похож он на тварь окиянских пучин, а норовом – деспот. Какой достался...
По истечению трех дней и трех ночей Финист вновь собрал свою рать, чтобы выступить в поход против Залесья. Произнес речь, да такую хитрую, что чуть ли не все преступления Соловья на залесских бунтовщиков повесил. Прилетали птицы Гамаюн, «внутривид» запрашивали. Какойтакой внутривид, никто не понимал, а некоторые и вовсе решили, что им похабщину какуюто предлагают. Одни навы со птицами разговаривали запросто, пока Финист не запретил:
– С ума сошли? Чтобы каждый встречныйпоперечный думал, будто у нас вправду ворота преисподней открылись? Вам хорошо, вы под землю и поминай как звали, а у нас желающих святым воином Прави себя объявить – только повод дай!
Потихоньку начал свежеиспеченный наместник заново армию создавать, собирать бояр со дворянами, какие остались, назначать воевод. Дело это труднейшее, ведь фамилии друг с другом борются за главенство, а при Горохе они вовсе от рук отбились. Забыли, ссобаки, что значит грозный царь! В королевствах себя вообразили, где герцоги с маркизами друг друга в хвост и в гриву метелят, на защиту страны наплевав, а король – это так, для красоты должность! Ну ничего, теперь кончилась вольница. И такой порядок, чтобы с поля боя уходить, когда вздумается, истребить надо. Генералов же Финист с самого начала отменил: заморская должность, вредная. Горох хотел армию не созывной сделать, а такой, чтобы в едином месте жила, жалованье получала и, кроме войны, ничего не знала. Это ж надорвешься ее в мирное время кормить. А еще надобно навами войска разбавить, на поверхность их поднимать снова, как в Багровые Лета начали, да так и не закончили. Совсем хорошо, если они с людьми сходиться начнут. И чтобы полукровки от обоих народов только лучшее взяли – лучшее для Нави, конечно.
Но это все потом. А пока маршем выступили из Лукоморья, по следам сбежавших прихвостней Одихмантьевича. Уже не боялись столицу у ополчения оставить. Солнце играет на копьях и пиках, едут телеги, груженые броней, сверху войско прикрывают рароги и ящеры. Финист – верхом, в поводу каурый конек, на котором маленький паланкин, а в паланкине – Баюн.
Что Заморье хотело от Дракулы – непонятно. Бунтовщики известно чего хотели: денег да власти. Были такие, у кого брат или сват на колу оказались. Были юродивые навроде Василисы Ильинишны: прикрываются именем Света, себя объявляют истребителями нечисти, а на деле тешат свою жажду крови. Но когда одно царство другое пожирает, оно землю берет, укрепляется, дань собирает. Для того порядок нужен, поэтому и сажают на престол специально отобранных, проверенных людей. А у Залесья на престоле теперь сидел черт знает кто. Жители даже имен не запоминали: все равно одни лихие люди быстро других из столицы выбросят, а потом их третьи вышвырнут оттуда. Дань – когда поставлялась, когда про нее забывали. Города в руинах, посевы вытоптаны, купцы не ездят – вымереть страна может, а Заморью плевать. Татей да разбойного люда, что мух над нечистотами. Только столичный град заморцы укрепили, горожан половину выгнали, стали там лагерем и назвали «Зеленый Край». Издевки в этом названии на самом деле не было, просто если кто хочет жить уехать в Заморье – ему грамоту выдают на зеленой бумаге.