Зарницы грозы
Шрифт:
Смерти Черномор не страшился, но хотел и сам взять чьюнибудь жизнь. Ухнув, воевода прыгнул. Крылья развернулись за его спиной. Править ими было не нужно: они сами спустили Черномора и растаяли в воздухе золотыми искрами.
– Идиот, – ахнул Финист, – вот идиот!
Лучник, подстреливший ящера, был из авалонских. Он так поразился волшебным крыльям, что забыл стрелять, а потом стало поздно. Одним ударом Черномор снес ему голову. Людское море уже горово было сомкнуться на воеводе, но их остановил звонкий голос:
– Stop! He killed my brother. He is mine!
Воин был совсем молодым, безусым. Черномор насмешливо повел головой:
– Мальчик,
– Йа не совьсем понимай тьебя, рус, но ты... – Юнец разразился гневной тирадой на авалонском, явно бранной.
– Да ты хоть знаешь, сколько я на своем веку человек положил?
– А йа нье чьеловек! – ответствовал юнец на все поле. – Йа жьенсчина!
И она метнула нож, вошедший Черномору в его единственный глаз. Воевода рухнул замертво. Армия Соловья приветствовала это криками одобрения.
– Всегда знал, что бабы не люди, – буркнул Финист. – Идиот идиотом! – Он встряхнул «Аленушку» и пальнул по Гваихиру. Мелкие свинцовые шарики, которыми стреляло навье оружие, больше разозлили орла, чем ранили его. Он атаковал рарога и с криком отлетел.
– А, жарко? – осклабился Финист. – А вот на тебе еще раз!
Он выстрелил почти в упор. Перья Гваихира обагрились кровью.
– Продолжайте битву, дети мои! – Орел широко раскрыл крылья, выпустил когти и бросился на рарога в лоб. Запахло палеными перьями, а затем и жареным мясом, но Гваихир успел глубоко распороть голову и шею огненной птицы. Беспорядочно махая крыльями и клекоча, рарог завертелся на месте. Тело же орла полетело к земле.
– Подбит, иду на базу! – крикнул Финист понавьи. – Ну, друже, давай, только выдюжи!
Рароги и ящеры уже оттесняли врага, орлов становилось меньше, и Соловей вновь отдал приказ стрелять – метить во всадников. На ныряющем, еле держащемся в воздухе рароге Финист долетел до Лукоморья и спустился на крыльях, а птицу бросил. Та рухнула под самые стены, выжигая траву. Вскоре вернулись и его бойцы. Их ряды изрядно поредели, но зато от стаи Гваихира мало что осталось.
Армия Соловья подходила, обнимая западные ворота. Ставили пушки, готовили лестницы. Баюн был у Финиста, как воевода сказал, про запас: стрелять он, естественно, ни из чего не мог, и котел держать лапами тоже. На стене рысь оказался рядом с Емелей, и они разговорились. Емеля признался, что с детства видит вещие сны, а еще очень любит царство Хидуш.
– Я там один раз был, – рассказывал он, – печь самоходная меня возила. Чудное место, Баюн! Люди живут нищие, в грязи ковыряются, но чуть ли не все – чародеи. Мяса не едят, говорят, любых животных жалеть следует, не только речью наделенных. Вот веришь – река нечистотами забита, и звери олифанты в нее гадят, а вода – целебная.
– Ты как мыслишь, Емеля, – спросил Баюн, – правда ИванЦаревич до твоего Хидуша дошел, или нет?
– Я думаю, что мертв Иван, – ответил Емеля серьезно.
– Почему? – опешил Баюн.
– Не знаю. Чувствую так. – Емеля раскашлялся: сипло, с присвистами. Лицо его было бледным, а на щеках цвели красные пятна.
– Ты бы сапоги надел!
– Не буду, – ответил Емеля, – раз посылает мне Светлый Князь испытание, так тому и быть.
Снаружи бухнуло, земля вздрогнула, посыпалась каменная крошка. Баюн спрятался. Емеля схватился за лук и высунулся в бойницу. Бухнуло еще раз, да так, что заложило уши. Крича вразнобой, войско Соловья устремилось на штурм. Ударились о верхнюю кромку стены приставные лестницы. В нападающих полетел веер стрел и болтов, но тем они были нипочем. Скаля истрескавшиеся
зубы, распространяя зловоние, в первой волне шли мертвецы.– Второй клин – наптиц! – Финист уже оседлал нового рарога. Второй клин нес громкамни. – Эй, там, на стенах! Мертвяков – жечь!
Навстречу нежити хлынула кипящая смола. Птицы взлетели, каждая к своей цели. Финист пригнулся к шее рарога, лицо его обдавал жар, но к жару воевода, годы проживший в Навьем царстве, был давно привычен. Оказавшись над одной из осадных башен, он примерился и швырнул громкамень. Брызнуло дерево, башня вспыхнула огненной колонной. Изнутри нее донеслись крики.
Мертвецы наступали с таким упорством, будто их самих вдохновлял демон. Сгорая на ходу, они продолжали идти, пока не рассыпались кучкой тлеющих костей. Если хотя бы рука оставалась целой, она пыталась ползти.
– Поджигайте стрелы! – закричал ктото из воевод. – Тряпицу на них и в масло!
Часть пушек замолчала навсегда, разнесенная громкамнями. На остальные уже никого не хватило – второй клин Финиста выбили, а сам он вернулся, как и прежде, невредимым. Чувствовал Ясный Сокол чуть ли не рядом с собой мощное биение чудовищного сердца, услыхал и безмолвный приказ: хорош. Не разбрасываться.
Емеля послал очередную стрелу, схватил новую, быстро обвязал тряпкой, окунул – и выпустил из рук прямо в бочку с маслом, пошатнулся, чуть сам в эту бочку не упал. От глухого кашля его сложило пополам. Тело лихорадочно тряслось.
– Я за лекарем! – вскочил Баюн.
– Неправильные у нас... лекари...
– Да ты со своим Хидушем окочуришься сейчас!
Баюн умчался, а Емеля вытащил другую стрелу, обмотал, окунул, поджег от факела. Перед глазами дрожало и плыло. Карабкавшийся по стене мертвяк раздваивался. Емеля прицелился, его повело, но он заставил себя собраться.
Чтото холодное вторглось в голову, влилось в руки, забирая дрожь. Емеля выпустил стрелу больше от испуга. В цель он попал, но тут же отшатнулся от бойницы, спрятался за стену, начал озираться. Никогда Емеля такие вещи не оставлял без внимания. Пусть его дурачком и кличут, онто знает, что ничего не выдумывает.
«Ты кто?», крикнул Емеля мысленно в этот странный холод. И опять его схватил кашель, даже голова загудела и заслезились глаза. Время вдруг застыло. Замерли стрелы в воздухе. Небо покраснело, пожелтело, затем и вовсе пошло цветами, которым нет названия. В этом небе Емеля увидел такой ужас, что выронил лук. А потом ужас повернул голову и посмотрел прямо на него.
Первый штурм Разбойнику не удался, но и потерь особых его армия тоже не понесла. Мертвецов никто не считал. Как только их поток иссяк, вновь заработали бомбарды. Стены стонали, но держались – толщина саженная, а коегде и несколько саженей. В Багровые Лета строили неказисто, зато на совесть. Несколько часов ядра избивали столицу, коегде перелетая через стены, рассаживая мостовую и дома.
– Что, так придурок обувь и не надел? Еще бы догола разделся! – Лекарь уколол руку Емели какойто иглой, потрогал ему шею и запястье. – Если не оклемается, оставь.
– Что значит, «оставь»? – возмутился Баюн. – Он же умрет!
– И что? Смысл с ним возиться? Он вообще кто? Дергаешь меня тут.
«Я просто хочу пригодиться!», едва не огрызнулся Баюн, но смолчал. Чего толку спорить с навой?
Внизу еще один удар сотряс ворота. Вервольфы притащили таран. Коегде на стене враг уже прорвал оборону, с осадных башен, под прикрытием лучников, лезли знакомые Баюну ушастые убийцы. Слава Князю Всеславу, хоть пушки смолкли!