Зарницы грозы
Шрифт:
Остаться подле Емели Баюн устыдился, да и не смог. Один из эльфов уже шел к нему, занося тонкий меч. Рысь увернулся, клинок ударил в камни. Баюн еще раз увернулся, чтобы оказаться у врага сбоку, и рванул когтями у него под коленом. Эльф вскрикнул от удивления и боли, падая набок. Рысь прыгнул на него и вгрызся в горло. Стрела царапнула по кольчуге Баюна на излете. Он отскочил и спрятался за трупом.
Таран грянул по воротам, и на сей раз проломил их. В дыру, отпихивая друг друга, рванулась нечисть. Ее встретили Илейка и Добрыня. У Илейки меча не было, но силушкой он обладал богатырской – одной оглоблей так и расшвыривал вервольфов да упырей.
Вскоре Баюн валился с лап, забыв, скольких убил (хотел
Тяжелее, но второй приступ тоже умудрились отбить. Ночью три дружины покинули город, чтобы заложить громкамни под бомбарды и осадные башни. В это же время ополченцы заделывали бревнами пролом в воротах. Финист с самого начала штурма не спал, и войско свое тоже не жалел. Только под утро, около пяти, когда вставать еще рано, а бодрствовать поздно, он продремал гдето час, не снимая бронь, и снова вернулся командовать. Оценив помятого Баюна, бросил ему какойто пирожок:
– Лови, полегчает.
На пирожке была надпись "Съешь меня" поавалонски. Шутники. Рысь понюхал. Пахло резко, несъедобно.
– У меня еще есть, – сказал маршал, – но мне пока не надо. Это от "White & March", колдунов Камелота. С порошком из грибов и какихто гусениц. Бодрствуешь долго, но больше трех дней не советую. Я както пять продержался, потом еле в себя пришел. То мне чудилось, что я уменьшаюсь, то я с тавлеями разговаривал.
На вкус пирожок был еще противнее, чем на запах, но рысь удержал его в себе. Уже через четверть часа боль в теле притупилась, а усталость рассеялась. И вовремя – в панике прибежали вестовые, крича, что несколько вражеских копий умудрились, по отдельности, перелезть через стены с южной стороны.
Донесся посвист. В том, что Финист врывается чуть ли не в самую гущу боя, а возвращается живым, Соловей усмотрел вызов себе. Прикрываемый двумя рядами великанов, он подъехал к городским стенам, на то расстояние, куда стрелы не доставали. Поднеся к глазам дозорную трубку, Соловей вдруг захрипел и повалился с коня. Во лбу у него была маленькая, как медная монетка, дырочка – а на затылке зияла дыра с кулак величиной. Двух великанов обрызгало кровью и ошметками. На стене Федотстрелец довольно похлопал по снайперифлю:
– Машке эту пулю посвящаю!
Та нечисть и нежить, что еще была снаружи, пришла в смятение. Толковых командиров среди них не было, а за Соловьем они пошли, соблазненные обещаниями власти и поживы. Коекто сразу дернулся убегать. Вперед выехала убившая Черномора девушка и объявила себя военачальницей. Это их еще меньше воодушевило, а вот заморцы и авалонцы словно того и ждали. Штурм возобновился с новой силой. Уже чужеземцы прорывали оборону, сеча шла на сходнях и спускалась в улицы.
Уши Баюна дернулись и оттянулись назад, как всегда бывало, когда он слышал слабый и далекий звук. Не до конца веря, что ему правда почудился глас трубы и гул конной лавины, рысь высунулся в бойницу, и разглядел темную ниточку на затуманенных холмах северной дороги. Защитникам шла помощь. Ниточка утолщалась, приближалась, разливалась подобно реке, и вскоре утреннее солнце засверкало на доспехах, на снежной крупе, взметенной ногами и копытами. Над ратью, кроме стяга Тридевятого, веяли знамена князей и бояр севера.
Эльфы полагают себя выше человеческих бед и стремлений. Про это они вспоминают каждый раз, когда дела оборачиваются не в их пользу. Увидев, как стремительно приближаются свежие, жаждущие боя ратники,
длинноухие существа обратились в бегство. С ними драпанула и коекакая пушечная обслуга. Оставшиеся наемники оказались в кольце. Сдаваться они не собирались, впрочем, и вскоре бой уже кипел как в Лукоморье, так и вне его.Заморцев северяне перебили, а авалонцев почти всех взяли в плен. В городе битва малопомалу утихала. Коекакие наемники успели скрыться на улицах, но Финист не беспокоился: ополченцы о них позаботятся. Северян с их пленниками пустили за ворота.
– А красивая, чертененок! – почти с нежностью сказал северный воевода Мирослав, имея в виду убийцу Черномора. – Будет жена моя.
– Так у тебя же есть, боярин! – загоготали среди дружины.
– Ну и что? Вторая будет. Басурманам можно, а мне нельзя?
На севере клич Соловья успеха не имел – народ там достаточно натерпелся, чтобы разбойников передушить, как только они вновь повылезли. Поэтому, едва заслышав дурные вести, северяне поспешили на подмогу столице. Финиста это радовало.
– Залесье к нам – а мы к Залесью! Оно сейчас как ободранное стоит, надо бить, пока мы в силе. Отдыхаем три дня – и на запад!
Ох, владыка, мысленно прибавил Финист, надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Тебе, кстати, красна девица в полон не нужна? А то Мирославу больно жирно будет.
Пленников, недолго думая, под надзором ящеров поставили заделывать ворота. Некоторых из них навы уже заранее отобрали себе, отстраивать пекельный город. В царском тереме Ясный Сокол велел закатить пир горой – и в честь северян, и в честь победы. Брага лилась рекой. Мирослав спросил, а кто теперь новый царь.
– Царя мы выкликнем,– уклончиво ответил Финист. Не хотелось рушить с таким трудом достигнутое единство. Если сторонники маршала со сторонниками ИванаЦаревича передерутся, Заморью это ох как на руку будет. Пусть каждый пока своими мечтами живет и смотрит – вот ИванЦаревич, который вообще неизвестно где и что делает, а вот Финист, победы которого зримы и ощутимы. Да еще весть та неприятная, которую ему гонец сообщил...
– А ты же кто, боярин? – притворно удивился Мирослав.
– А я... А я наместник. Вот.
Слово само по себе в голову вскочило. И ведь правда. Удобное это слово. Царя нет – а власть есть.
Баюн пошел проведать Емелю. Тот уже очнулся. Кашлял он больше, а вот бледности было меньше. Действовала навья иголочка.
– Баюн, – слабо сказал Емеля, – ты не серчай, что я как труп провалялся. Я говорил ведь тебе, что всякое могу видеть. Мне и явилось. Светлый Князь меня миловал, что я в обморок грохнулся.
– Ты болен просто, – ответил ему рысь. – От жара видения у тебя.
– Нет, не от жара. Такое и в бреду не привидится. И я ведь знаю, когда мне чудится, а когда нет. Тварь я видел, что все Лукоморье и все Тридевятое собой накрывает. Морда длинная, зубы волчьи, а вместо лап – щупальцы, как у морского зверя восьминога. И не это страшно, Баюн! Страшней всего, что щупальцы эти у наших в головах сидели. У кого прочно, у кого подрагивая. И ко мне одно тянулось, да я не давался. А потом тварь эта учуяла, башку повернула, и на меня свой взгляд устремила. Глаза – как луны, веками чуть прикрытые, и такая тьма в них... Тут я и упал.
Тьфу, пропасть! Вот и что ему объяснять теперь? Может, не будет вопросы задавать? Он же, Баюн, зверь всегонавсего...
– Ты, я знаю, в Навьем царстве с Финистом был, – продолжал Емеля, – скажи, Баюн, если ведомо тебе, что это за тварь такая? Может, в ад нас всех Финист ведет, а мы и не видим? Может, со злом в Тридевятом надо сейчас бороться, пока поздно не стало? Я это могу, я и людей обучу, ежели понадобится. Мне чародеи хидушские разные штуки показывали...
Нет, не свезло. А скажешь, что не знаешь – будет еще хуже.