Яд для Моцарта
Шрифт:
solo espressivo
Передо мной лежит маленький рисунок, выполненный цветными карандашами. На нем изображены, и, надо признать, весьма неплохо изображены три молодых человека – в полупрофиль, плечом к плечу. Это Тельчер нарисовал нас, когда мы с Шубертом нагрянули к нему в гости под каким-то несуразным предлогом. Просто в тот вечер Франц был подавлен, и мне хотелось как-то развлечь его. Помню, что мы уселись рядом за рояль (Тельчер был одним из тех немногих счастливцев, которые имели в доме небольшой кабинетный рояльчик) и музицировали до глубокой ночи. Франц играл по нотам, кажется, это было что-то из Моцарта, а я переворачивал ему страницы.
Тельчеру удалось запечатлеть нас такими, какими нам предрешено быть. Квинтэссенция судьбы. На рисунке ближайшим к краю листка сидит Шуберт, мой дорогой Шуберт.
Темно-русые кудри и баки, обрамляющие доброе и несуразное лицо, открытый лоб, прямая линия редких бровей, глубоко посаженные глаза, взгляд которых светящимися лучами пронзает круглые стекла пенсне, ставшие органичной частью его облика, короткий нос и тонкие нервные губы, пухлый подбородок с ямочкой, частично скрытый воротничком рубашки – всегда безупречно чистым, и черный шейный платок, штрих современности, дань моде… Он хотел привязать себя этим платком к тому времени, в котором находился. Напрасно.
Рядом с ним я – всегда и неизменно – я. Одной рукой я обнимаю его за плечо, а вторую держу на пюпитре рояля, наготове, чтобы не упустить момент, когда на странице закончится музыкальный текст. Франц не терпит заминок и прочих неловкостей в исполнении, хотя сам в жизни был невероятно неуклюж.
В тот год, предпоследний год жизни Шуберта, я был особенно хорош собой, признаюсь без ложной скромности. Об этом красноречиво свидетельствует рисунок, и вы можете убедиться в объективности моей самооценки, взглянув на него.
Мой образ удался Тельчеру наиболее ярким. Он совершенно метко (таким художественным взглядом может обладать только настоящий мастер!) уловил во мне сущность. Взгляд прищуренных глаз, направленный в ту же сторону, что и взгляд Франца. На благородном лице – спокойствие в дьявольском сочетании с усмешкой, проглядывающей из уголков губ.
Портрет вышел бы куда лучше, если бы из-за моего
Иоганн совершенно напрасно влез в рисунок, нарушив наш с Францем единый и гармоничный облик. Его глуповатая физиономия и рыжие растрепанные вихры, маячащие на заднем фоне, здесь, безусловно, неуместны. Он представляется мне собирательным образом шубертовского окружения тех лет, свидетелем со стороны.
Смотрит он, разумеется, не в ноты – какое ему дело до музыки? – а таращится прямо на зрителя, да еще с таким ехидным видом, будто бы порицая нас: посмотрите на эту идиллию, не кажется ли вам, милостивые господа, что здесь что-то нечисто? Насколько дружескими можно счесть эти нежные объятия? Нет ли чего предосудительного в этой любви мужчины к мужчине? Не кроется ли в их отношениях какая-либо тайна?
Идиот, каких свет не видывал.
Безусловно, тайна есть, но это не имеет ровным счетом никакого отношения к тому, на что он грязно намекает. Откуда этим приземленным людишкам с их низменными мыслями и желаниями знать о том, что я испытываю к Францу?..
allegro agitato
– Внимание! Прошу минуту внимания, дорогие друзья! – высокий молодой человек с красивым сияющим лицом одним взмахом руки сотворил паузу тишины в беспрерывном потоке шумного многоголосия. – Сейчас Франц, всеми любимый Франц исполнит свою новую песню! Этот вокальный шедевр – самое впечатляющее из всего, что он написал до сего момента, поверьте мне! Пожалуйста, Франц, перестань стесняться, мы все тебя очень просим!
Молодой человек энергично зааплодировал, ободряюще улыбаясь неповоротливому, мешковатому человеку, скромно сидящему за роялем. Тот укоризненно посмотрел на него:
– Ансельм, ну зачем ты?.. Кому это интересно?
Все общество немедленно взорвалось протестом и присоединилось к просителю – зарукоплескало, зашумело и зашуршало платьями.
– Просим, просим! – басили отовсюду мужские голоса.
– Господин Шуберт, мы вас умоляем – не дайте нам умереть от ожидания и нетерпения! – легкими птичками взлетали голоса дам.
Шуберт, который терпеть не мог излишних упрашиваний, тут же сдался и сел за инструмент. На пюпитре невесть откуда появились рукописные листы с аккуратно написанным нотным текстом.
– Спасибо, Ансельм. «Лесной царь», – негромко объявил он. – Только на этот раз это не песня, а скорее баллада.
Все поспешно расселись по местам. Выждав, когда стихнет скрежет передвигаемых стульев, сопровождаемый покашливанием и быстрым перешептыванием отдельных лиц, Шуберт поднял над клавиатурой руки, и зазвучала музыка – прекрасная и совершенная.
Музыка заполнила собой все пространство, заставив каждого, кто находился в комнате, окаменеть, превратиться в слух и напрочь позабыть о собственном существовании и о потребности в дыхании, не говоря уже о движении и общении. Шуберт был хорошим исполнителем, хотя сам себя таковым не считал и всякий раз искренне стеснялся петь. Зато друзьям, имеющим профессиональную вокальную подготовку, аккомпанировал весьма охотно и с удовольствием.
Но в этот раз произведение было никому из певцов неизвестно, поскольку было записано буквально за несколько часов накануне вечеринки, а петь с листа вещи подобной сложности не рисковал даже наиболее талантливый Фогль. Посему пришлось автору одному мучиться с собственным творением.
Впрочем, это удавалось Шуберту без особого труда. В нем, несомненно, пропадал талант актера: он исхитрялся в одиночку исполнить все три вокальные партии, меняя интонацию и поочередно выступая за Лесного царя, искушаемого Младенца и его недогадливого Отца, причем под собственное же сопровождение.
Завсегдатаи шубертиад внимали каждому звуку, вылетающему из-под проворных пальцев композитора. Но по окончании произведения реакция слушателей могла быть разной, неоднозначной и чаще всего непредсказуемой. Композитор обычно волновался, а в этот вечер – особенно.
«Зачем же Ансельм так расхвалил «Лесного царя» перед его исполнением! – с досадой думал Шуберт, доигрывая произведение. – Теперь все посчитают себя обманутыми в ожиданиях, поскольку музыка баллады далеко не идеальна, и шедевром ее никак нельзя назвать».
Прозвучал последний аккорд. Шуберт снял руки с клавиатуры, повернулся к слушателям и произнес:
– Ну вот, это и есть моя новая баллада. А теперь можете высказывать свое мнение. Пожалуйста, не сдерживайте себя. Ну, ругайтесь же!
Предложение прозвучало подбадривающе, в мягких добродушных тонах. Шуберт предпочитал отшучиваться и воспринимать критику с юмором, вместо того чтобы реагировать на все сказанное в его адрес с полной серьезностью.
Публика замерла в опасении нарушить паузу неправильно выбранным для характеристики и оценки словом.
– Это превосходно, Франц! – первым решился Штадлер, один из многочисленных друзей автора только что умолкнувшей музыки. – Великолепно! Можешь не сомневаться – эту вещь издатели оторвут у тебя с руками и ногами, как только ты появишься пред ними с рукописью!
Публика одобряюще зашумела, со всех сторон слышались похвалы в адрес композитора и восторги по поводу музыки. С кресла вскочил проворный молодой человек, хозяин дома сегодняшней шубертиады, и подбежал к смущенному Шуберту:
– Франц! Это непременно должно быть исполнено в концертном зале! Нужно как-нибудь устроить публичное прослушивание твоих чудесных вещей!
– Но где я найду зал, откуда возьму денег на его аренду? Да и кто придет слушать музыку сомнительного качества, сочиненную композитором, чье имя известно лишь в кругу близких людей?.. – растерянно отвечал тот.
– Ты преуменьшаешь свою известность, дорогой мой Франц, – сказал красивый молодой человек по имени Ансельм. Во время исполнения «Лесного царя» он – неслышим и невидим – находился за спиной композитора, оживая лишь на краткое мгновение – для того чтобы перевернуть очередную страницу. – О тебе уже говорят в кругах интеллигенции, твое имя на устах у большинства образованных людей…
– Да, а не далее как вчера вечером я собственными ушами слышал, как девушка, прогуливающаяся по улице, напевала красивейшую мелодию, которая показалась мне знакомой. Не прошло и минуты, как я вспомнил, что это мелодия одной из твоих ранних песен, можешь себе представить! – вступил еще один голос из кольца плотно обступивших рояль слушателей. – Правда, она обходилась пока без слов, но тому виной твоя безынициативность, Франц! Ты должен сам хотя бы немножко посодействовать тому, чтобы твоими песнями заинтересовались издатели!
– Да, Игнац, но сегодня печать так дорого стоит, да и к тому же практически невозможно убедить издателя в том, что мою музыку нужно печатать… Нет, все труды напрасны, не стоит и стараться.
– Как ты можешь быть таким равнодушным к судьбе своих собственных творений! – возмутился еще один голос из толпы, на сей раз принадлежащий особе женского пола. – Я считаю, что за право быть известным и знаменитым нужно побороться, а не ограничиваться тем, чтобы писать себе тихонько музыку – заметьте: прекрасную, гениальную музыку! – и покорно складывать ее в ящик письменного стола.
– Спасибо за комплимент, Каролина, но я не умею заниматься коммерческими делами, увы, – еще более смущенный (если таковое возможно) Шуберт продолжал пасовать. – Видно, такова моя участь. Я рад уже тому, что моя музыка нравится вам, дорогие друзья!
– Ну уж нет, – неожиданно собравшиеся расступились, и к роялю вышел пожилой человек.
Богатые одежды, величественная поступь, гордая посадка головы, широко расправленные плечи, покровительствующий взгляд, спокойно-уверенная манера изъясняться – манера, присущая людям, привыкших к тому, чтобы их слушали, – все это говорило о том, что пожилой человек – личность влиятельная, вхожая в круги высшего аристократического общества.
Публика умолкла, шум и перешептывания прекратились. Многие из присутствующих узнали в пожилом человеке господина Зонляйтнера, придворного советника. Появление влиятельной особы на домашнем музыкальном вечере творческой интеллигенции было нечастым, а потому собравшиеся сразу почувствовали себя неловко, из робости неохотно поддерживая высокоучтивую беседу. Зонляйтнеру ответил хозяин дома – единственный человек, кто общался с ним на короткой ноге по той простой причине, что приходился ему родственником.
– Дядя, уж не хочешь ли ты помочь нашему гениальному другу? – заинтригованно поинтересовался он.
– А почему бы и нет, Леопольд, – достойно ответил пожилой человек. – Я оказался на вашей вечеринке случайно и слышу музыку Франца впервые, но уверен, что ее должны услышать и остальные. Сочинения этого талантливого молодого человека непременно должны звучать со сцены. Это что-то новое в музыкальной жизни страны, хотя и, несомненно, противоречивое. Мне ничего не стоит пригласить Франца на один из публичных концертов «Общества благородных дам для поощрения доброго и полезного» – не зря же я занимаю там должность секретаря, организатора культурно-развлекательной программы. К тому же, полагаю, мои старания не канут в историю бесследно: вашему другу необходимо заявить о себе, и тогда ни он, ни я не останемся в накладе.
Пожилой человек посмотрел на ошеломленного автора и, как подобает хорошему оратору, выдержал паузу.
– Ну что, господин Шуберт, вы принимаете мое предложение?
Взволнованный и растроганный столь неожиданным вниманием влиятельной особы к собственной персоне композитор привстал из-за рояля, неловко опрокинув при этом стул, и энергично кивнул в знак согласия.
– Конечно, с превеликим удовольствием, господин Зонляйтнер! – сорвавшимся фальцетом ответил он.
Пенсне, не выдержавшее проявления довольно бурных эмоций хозяина – по обыкновению весьма сдержанного и уравновешенного, – тут же сорвалось с переносицы и съехало, уморительно повиснув на одной дужке. Руки внезапно стали неуклюжими и налились тяжестью, по неведомой причине отказывались повиноваться приказам мозга, а посему поправить пенсне оказалось делом довольно трудоемким. Ансельм, наблюдая за безуспешными попытками друга водворить нахальные стекла на надлежащее им место, не мог сдержать улыбки.
– Так что же мы предложим посетителям концертов нашего «Общества»? – осведомился господин правительственный советник. – Нужно хорошенько подумать, прежде чем вынести на суд широкой публики исполнение ваших произведений, господин композитор.
– Я д-думаю, – неуверенно начал Шуберт, – это непременно должен быть «Лесной царь», раз уж он всем вам так понравился, а также что-нибудь из других жанров, дабы слушателю не наскучило однообразие…
– «Деревушка»! – воскликнул Ансельм. – У тебя же есть этот чудесный вокальный квартет!
– А мне бы хотелось услышать «Песнь духов над водами», – попросила Каролина
и одарила смущенного композитора такой лучезарной и обворожительной улыбкой, что тот не смог устоять пред ее просьбой.– Хорошо, милая Каролина, пусть будет «Песнь духов», но для нее понадобится целых восемь мужских голосов. Кто же будет все это исполнять?
– А вот об этом позабочусь я, мой милый Франц, – сказал Игнац Зонляйтнер, племянник влиятельного гостя. – Завтра же о предстоящем концерте мною будут оповещены все наши друзья: Барт, Умлауф, Нейбезе, Гец… Уж певцов-то у нас больше чем достаточно, можешь не сомневаться!
– А на какое число назначен концерт? – спросила еще одна премилая дама, кокетливо поправляя локон. – Я бы хотела заранее приобрести билеты!
Шуберт переадресовал вопрос своему благодетелю.
– Недели вам хватит для подготовки? Вот и превосходно. В таком случае – концерт состоится в следующую субботу. Он очень кстати вписывается в программу академии.
Публика оживилась: речь шла об одном из лучших и наиболее престижных развлечений того времени – так называемой «музыкальной академии с декламацией и живыми картинами», где собиралась лучшая часть придворного общества, элита Австрии. Все тут же отвлеклись от своих занятий и разговоров и обратили взоры в сторону тесного кольца вокруг рояля.
Зонляйтнер-племянник повернулся ко всем и торжественно огласил решение:
– Господа! Все присутствующие могут считать себя приглашенными на публичный концерт нашего друга Франца Шуберта, который так удачно приурочен к ежегодной музыкальной академии – между прочим, не без содейства моего дядюшки, господина Йозефа Зонляйтнера! Поверьте моему слову, его имя станет величайшим открытием сезона! Итак, мы с Францем ждем вас ровно через неделю в Кернтнертор-театре, господа!solo sostenuto non troppo
Теперь, когда музыка Франца прозвучала на академии, он стал признанным композитором. Он имел грандиозный успех. Все надеялись, если не сказать рассчитывали, на благополучную презентацию творчества Шубертапесенника, но таких оваций не ожидали.
Впрочем, надо сказать, во многом тому способствовало мастерское исполнение. Придворный певец Фогль, ставший впоследствии неотъемлемой частью шубертиадского общества, спел «Лесного царя» так хорошо, с таким воодушевлением, что публика не отпустила его со сцены, и Иоганну пришлось повторять песню на бис.
Сопровождение к ней играл я – на новом рояле фабрики Конрада Графа, великодушно предоставленным господином Зонляйтнером. Шуберт, который вполне мог бы сыграть свое собственное сочинение столь же хорошо, столь же блестяще, как и я, не решился пойти на это. И все из-за непростительной, на мой взгляд, стеснительности, какой-то болезненной детской боязни. Он, представьте себе, удовольствовался тем, что во время исполнения стоял возле меня и переворачивал страницы! Ну где это видано, чтобы композитор весь концерт собственных сочинений прятался за роялем!
Я часто злился на него за подобные выходки. Он скромничал как по поводу, так и без него: из-за несуразной внешности, близорукости, неповоротливости, из-за недостатка материальных средств… О своей скромности он забывал лишь в те волшебные часы, когда сочинял музыку. Тогда черты его лица преображались вдохновением, и он становился едва ли не красивым. В такие минуты я старался находиться радом с ним, чтобы запечатлеть в своей душе образ человека творящего.piu mosso Излишняя скромность не позволяла ему даже с достоинством принимать похвалы: любой комплимент непременно вгонял его в краску, и Франц тут же перебивал говорящего и начинал нарочно подчеркивать недостатки и погрешности. Но, признаться откровенно, был бы он другим – более раскованным, нагловатым, вальяжным, свободным, – он бы не был тем Шубертом, которого я безумно люблю. Казалось, его нисколько не заботила собственная судьба – он думал лишь о музыке и еще больше об исполнителях, будто от них зависела его жизнь.
Он всегда шел навстречу певцам и инструменталистам, и я не припомню ни единого случая, чтобы он отказал кому-либо в просьбе изменить часть текста для удобства исполнения. Вот, скажем, на репетиции перед вышеупомянутой академией Шуберт по настоянию Фогля вставил в фортепианное сопровождение «Лесного царя» несколько дополнительных тактов в разных местах, чтобы певец мог чаще отдыхать. Неслыханное нахальство со стороны певца! Недаром я с первого взгляда невзлюбил этого наглеца Фогля.
deciso assai Будь я на месте Франца, уж я бы не уступил не единой ноты, ни единой доли! Где это видано, чтобы композитор вносил правки в произведение исключительно для того, чтобы горло певца успевало отдыхать во время исполнения! Баллада – вещь, конечно, не самая простая, но на то Фогль и мастер, на то он и придворный певец, черт побери! Шуберт ломает для него текст, а он потом кичится своим профессионализмом, славой и приглашениями…
poco ritenuto
Впрочем, этому напыщенному петуху можно сказать спасибо – благодаря его требованиям в тех удлиненных отыгрышах Франц подпустил изящный мелодико-гармонический оборот, и пока Фогль переводил дух, я успевал переключить внимание слушателей на фортепианную партию, по силе и красоте нисколько не уступающую вокальной, и насладиться исполнением пусть и краткого, но солирующего фрагмента этого сочинения, бесспорно, одного из лучших сочинений Шуберта.
Играл я безупречно. Франц посчитал, что первое – самое ответственное – исполнение «Царя» следует доверить именно мне, его лучшему другу, и более никому. Когда он робко предложил мне роль пианиста, я был польщен и на репетициях старался изо всех сил – не мог же я подвести друга неудачным аккомпанементом и полностью испортить премьеру шедевра!
Немудрено, что исполнение шубертовских песен явилось своего рода сенсацией. Этого следовало ожидать, в особенности учитывая тот факт, что к созданию его славы и имени приложил руку и ваш покорный слуга.
После «музыкальной академии» имя Шуберта стали упоминать во всех музыкальных кругах Вены. Все удивлялись, почему этот гениальный молодой человек так скромен и нерешителен, почему до сих пор ни один издатель не удосужился напечатать его песни – ведь это же непростительное упущение с их стороны, колоссальный коммерческий просчет.
Но Шуберт, несмотря на успех и всеобщее признание, был не в состоянии нанять издателя. Его материальных сбережений с трудом хватало на содержание, и подобные предприятия были ему не по карману. Ко всему прочему, до невозможности простая и наивная натура Шуберта тоже не позволяла заниматься ему различного рода сделками.
И тут снова вышел на сцену я, на этот раз вместе с моим братом Йозефом. Мы решили сами найти для нашего гениального друга достойного издателя.
Сначала я действовал в одиночку – уж очень мне не хотелось делить с кем-то возможность помочь Францу. В конце концов, он был моим лучшим другом, и никто не имел права любить его так же сильно, как я. Но из этой затеи ничего не вышло: мне отказали и Тобиас Хаслингер, и Антон Диабелли – два лучших издателя того времени. Как один, так и другой, выслушав мое предложение опубликовать «Лесного царя», наивно округлили глаза:
«Шуберт? А кто это такой? Что-то мы не слышали о таком композиторе… Ну, давайте сюда рукопись, посмотрим. Знаете, на наш взгляд, фортепианное сопровождение отличается излишней сложностью. Никто не станет покупать музыку, которую и сыграть-то не по силам. Нет, пожалуй, мы не станем рисковать. Позже – возможно, но не сейчас. Всего доброго, господин Хюттенбреннер».
Пришлось мне признать свою неудачу и приглашать в союзники Леопольда Зонляйтнера, уже сыгравшего немалую роль в судьбе Шуберта в связи с наличествованием влиятельного дядюшки, а также моего брата, который к тому времени сумел нажить вполне приличное состояние. Без участия последнего было бы сложновато оплатить стоимость первой тетради издания «Лесного царя». Так, на собственные средства мы совместными усилиями напечатали двенадцать первых сочинений, которые впоследствии продавались у Диабелли на комиссии.
Из выручки, которая оказалась довольно сносной, мы сумели отдать долги Шуберта за квартиру, оплатить счета сапожника и портного, к услугам которых нашему гению пришлось прибегать накануне премьеры, расплатились в гостинице, в кофейне и прочих местах, где Франц оставался должен. Когда выяснилось, что после ликвидации всех упомянутых счетов осталась еще значительная часть денег, Шуберт радовался как ребенок. Он бросился мне на шею, расцеловал в обе щеки, расхваливал мои способности к коммерческим сделкам, а я был безмерно счастлив…
А потом одно за другим последовали переиздания его песен, выпуск новых сочинений, его имя стало появляться на страницах венских газет. Для Шуберта так и осталось секретом, что и этому счастливому обстоятельству его жизни благоприятствовал я.
Втайне от других я попросил своего брата состряпать маленькую статеечку в «Sammler», даже не статью – заметочку, в которой говорится о выходе из печати новой песни Шуберта «Гретхен за прялкой», и дать небольшую, но весьма лестную рецензия этому творению. Это скромное объявление-рекомендация послужило стимулом к очередной вспышке заинтересованности творчеством молодого гения. Жанр немецкой песни в профессиональной музыке был новым, еще неосвоенным, но уже полюбившимся венской публике.
Именно за жанром песни стояло огромное будущее, о чем я не раз говорил Францу. Он с готовностью соглашался со мной, но его то и дело заносило на инструментальную музыку – ансамбли, а то и симфонии, упаси Господь.
Безусловно, в жанре фортепианной музыки он чувствовал себя так же хорошо, как и в песенном, но что касается произведений для оркестра – тут он явно был слаб. Моя реакция на очередное заблуждение моего гениального друга была однозначной: я, не теряя ни минуты, бросался на выручку.vivace
– Ансельм, мой дорогой друг, как я рад тебя видеть! Ты вчера не был у меня и даже не явился на шубертиаду к Йозефу Шпауну. Я уже начал волноваться – не случилось ли с тобой чего?
Взлохмаченный Шуберт в домашнем потрепанном сюртуке с пером, зажатым в запачканных чернилами пальцах, втаскивал Хюттенбреннера в темную комнату.
– Не спеши раздеваться, – остановил он гостя, взявшегося было за пуговицы. – У меня здесь нежарко.
– Опять закончился уголь?
– Да, весь вышел. Еще позавчера, – вздохнул хозяин и вразвалочку направился к расшатанной деревянной лестнице. До гостя, шагающего за ним следом, доносился негромкий голос, в котором звучали ободряющие оптимистические нотки: – Но я приспособился: отогреваюсь в гостях. Вчера у Шпауна, завтра шубертиада у Бауэрнфельда, а потом, глядишь, еще куда-нибудь позовут.
– А что, денег от изданных песен не хватило?
– Так я же их отдал на печать моих квартетов! Брать не хотели, но деньги сделали свое дело, – с иронией сказал композитор.
– Снова ты за свое, – ворчливо отозвался голос из-за спины. – Просил же тебя по-человечески: брось ты свои дурацкие квартеты, не в них твое призвание.
– Но Ансельм, – Шуберт, добравшийся до последней ступеньки, внезапно остановился и повернулся, что чуть было не явилось причиной небезопасного столкновения с гостем. – Писать всю жизнь только лишь песни, песни и песни – это же невыносимо скучно и однообразно!
– Зато какие песни! – буркнул Ансельм, входя в скудно освещенную комнату. – Кстати, дружище, я тут тебе принес кое-что.
Хюттенбреннер подошел к свече, стоящей на краю письменного стола, и вынул из-за пазухи потрепанного вида брошюрку.
– Что это? – Франц, приподнимаясь на цыпочки, пытался выглянуть из-за плеча гостя, которому с ростом повезло намного больше.
– Гете, – Ансельм протянул нетерпеливому другу брошюрку. – Полистай и прими во внимание те стихи, которые я пометил крестиком. Мне кажется, на их основе можно создать неплохие вокальные композиции.