Чтение онлайн

unruhig con moto

Осеннее слякотное утро моросило каплями дождя на переднее стекло автомобиля. Мимо неторопливо проплывали серые дома, спешили по своим делам серые прохожие, в небе чертили линии запоздалые стайки серых птиц.

Дмитрий Дмитриевич аккуратно вел машину, не выбиваясь из общего потока – по утрам движение с приличной скоростью перемещалось из реальности в область мечтаний автомобилиста. Город, расчерченный на кварталы-квадраты, с высоты представлялся сетью, прочной паутиной. Надо сказать, не слишком приятные образы и ассоциации возникали в голове композитора, находящегося одновременно в кабине собственного автомобиля и в нескольких метрах над уровнем самого высокого здания Ленинграда.

Вырываясь из сплоченного ряда ползущих друг за другом металлических существ, Дмитрий Дмитриевич повернул и выехал на Садовую-Спасскую. Здесь движение было поспокойнее – машин было намного меньше, и можно было слегка нажать на педаль газа.

Шум мотора звучал ненавязчивым аккомпанементом к мелодии, пока еще незнакомой даже самому композитору. «Ага!» – подумал он. – «Это ведь чудесная темка для andante симфонии! По приезде на место нужно будет непременно ее записать. Такую музыку нельзя упускать из виду…»

Не успел он домыслить до конца, как звучащую мелодию сдуло оглушительным порывом ветра. Головная боль ударила медным колоколом, в глазах потемнело, руки и ноги отказывались повиноваться приказам мозга. Боковым зрением композитор заметил, как из-за угла на максимальной скорости выскакивает автомобиль и мчится наперерез его машине, прямо через красный светофор! За рулем сидел человек с абсолютно невозмутимым и непроницаемым выражением лица, одетый в безлико-серую военную форму…

До отказа выжав педаль тормоза и выкрутив руль, Дмитрий Дмитриевич ощутил всем телом, как тяжело подчиняется несовершенный механизм автомобиля подобным «сюрпризным» командам. Благодаря быстрой реакции его машину лишь слегка задело, но все же занесло и отбросило на обочину. Разумеется, наглец в военной форме и не подумал останавливаться и, как ни в чем не бывало, с лихвой промчался мимо.

Дмитрий Дмитриевич, переведя дыхание, поспешно попытался выровнять автомобиль, дабы не препятствовать движению на шоссе. Покинув свой пост на перекрестке, к пострадавшему бежал молодой офицер ГАИ. Автоматически козырнув, он наклонился и просунул голову в приоткрытое окошечко дверцы

со стороны водителя:

– Младший лейтенант Сидоренко. Попрошу предъявить ваши документы, товарищ!

Дмитрий Дмитриевич, еще не вполне оправившийся от только что приключившегося с ним дорожного происшествия, дрожащей рукой порылся в бардачке, нашарил искомое и протянул терпеливо ожидающему лейтенанту.

– Вот, возьмите.

Изучив бумаги с особой тщательностью, лейтенантик попросил горе-водителя выйти из машины и рассказать, что именно произошло.

Холодный воздух помог собраться и прийти в себя. По мере рассказа они с работником дорожной службы обошли вокруг машины и обнаружили солидную вмятину с левой стороны багажника.

– Машину надлежит поставить на капремонт, – заключил лейтенант Сидоренко и поспешно добавил: – А с нарушителем мы обязательно разберемся, товарищ, уж вы не беспокойтесь! Конечно, номера автомобиля вы не запомнили?

– Понимаете, не до этого было, – развел руками композитор.

– Ну вот, видите, – с совершенно неуместной радостной улыбкой ответил лейтенант.

– Но зато я отчетливо видел водителя в лицо и при случае наверняка смогу, так сказать, опознать…

– А вот об этом у вас, товарищ, никто не спрашивает, – перебил тот пострадавшего, похлопывая его по плечу. – Оставьте это нам – сами разберемся. Адрес я ваш на всякий случай записал. так что будет нужно – вызовем.

– Спасибо, – поблагодарил Дмитрий Дмитриевич, окончательно растерявшийся.

– Всего доброго! И в следующий раз будьте внимательнее на дороге.

Представитель дорожного патруля козырнул, вернул права и важно удалился с места происшествия. Дмитрий Дмитриевич прислонился к помятому корпусу, снял очки и потер лоб. Его не покидало странное ощущение, словно что-то было не так: поведение гаишника несколько разочаровало его. По идее, он не должен был оставаться столь равнодушным к случившемуся, да и слишком очевидной была радость на его лице, когда он удостоверился в том, что пострадавший не заметил номера нахального нарушителя.

Автопроисшествие отозвалось восклицательным знаком. Где-то на грани подсознания отчаянно пульсировали красные огни.

disinvolto

Порывисто встав из-за инструмента, учитель по-детски беспомощно улыбнулся и сказал:

– Ну, на сегодня, так сказать, достаточно. Вы, дорогой мой, большая умница – меня определенно радует ваш рост в области композиции. А теперь давайте-ка к столу, давно уже пора ужинать…

Они перешли в другую комнату, в которой царил такой же кавардак и беспорядок, который уже с большой натяжкой можно было назвать творческим, но тем не менее стоял накрытый заботливой горничной стол. Среди столовых приборов и расставленных блюд с порезанной колбасой, еще дымящейся вареной картошкой и хлебом красовался графин с прозрачной жидкостью.

– Садитесь, так сказать, не стесняйтесь. Сегодня с вашим участием я поужинаю не в одиночестве. Терпеть не могу, понимаете ли, есть один. Правда, в последние годы я несколько стеснен в средствах и не могу побаловать вас богатой кухней, но уж не обессудьте…

– Что вы, что вы! Не беспокойтесь, – замахал руками встревоженный ученик.

Дмитрий Дмитриевич усадил молодого человека напротив себя и самолично разлил водку из графина по стаканам – до половины.

– Ну, давайте!

Одним махом выпив содержимое, он поставил пустой стакан на стол и стал накладывать себе и гостю картошки.

– Ешьте же, умоляю вас! Вам нужно очень хорошо поесть. У молодого композитора голова должна быть в порядке.

Некоторое время тянулась пауза, заполняемая лишь звоном вилок. Ученик послушно уплетал за обе щеки, не желая ни в чем противоречить педагогу. Дмитрий Дмитриевич же по обыкновению во время трапезы был неразговорчив.

Из репродуктора с шипом прорывались звуки хоровой музыки, по всей видимости, какого-то современного автора: внимательно вслушиваясь в текст, произносимый исполнителями, можно было распознать отдельные, очень хорошо знакомые слова – «партия», «родная советская страна», «светило пролетариата».

Дмитрий Дмитриевич потянулся за графином, но в этот момент хор взвыл с новой силой, воспевая политический строй, приводящий страну к светлому будущему, и графин с силой был водворен на прежнее место. Молодой человек с замиранием сердца следил за тем, как рассерженный учитель резко отодвинул стул, подошел к репродуктору и повернул громкость на минимум до отказа.

– Ну совершенно, понимаете ли, невозможно ужинать под такую пошлость, – и он добавил пару крепких словечек, после чего вернулся за стол и, словно оправдываясь за свою несдержанность, посмотрел на испуганного ученика с доброй улыбкой: – Дерьмо, а не музыка. Автору в полотеры надо идти, а не музыку писать.

Рука снова потянулась к графину.

– Коваль и Дзержинский – неспособные люди, так сказать. Коваль у всех учился, и у Голубева, и даже у меня. Был, помнится, три раза, потом надоело: мне надоело. И ему, вероятно, тоже.

Второму стакану не суждено было наполниться: еще и крышка графина не была снята, как в качестве отвлекающего момента прозвенел телефонный звонок.

Дмитрий Дмитриевич нахмурился и бросил взгляд на циферблат больших круглых часов, висевших на противоположной стене. Видимо, стрелки часов не просто показали время, а сказали о чем-то большем, поскольку он неожиданно успокоился и продолжил прерванное дело, крикнув в сторону двери:

– Мария Дмитриевна, не берите трубку!

И, отвечая на удивленный взгляд робкого ученика, доверительно пояснил:

– Я знаю, кто это звонит. Понимаете ли, я обещал быть в одном месте и не приехал. Интересно, насколько нахален этот тип?.. Будем считать звонки. Рекордом до сих пор было ни много ни мало – двадцать восемь звонков!

Тип оказался не менее нахальным, чем в прошлый, упомянутый композитором раз. На шестнадцатом по счету звонке в дверях появилась полноватая пожилая женщина с обеспокоенным лицом и твердым голосом произнесла:

– Как вы можете терпеть такое издевательство, Дмитрий Дмитриевич? Неслыханное беспардонство! Просто неслыханное! Как так можно – не пойму! Никаких нервов не хватит слушать этот трезвон… Я бы на вашем месте так отчитала этого негодяя, что ему свет бы мил не показался, а то и попросту сняла бы трубку и положила рядом с этой трещалкой – пусть звонит, хоть обзвонится!

– Понимаете ли, Мария Дмитриевна, – начал оправдываться учитель, – если я сниму трубку, то на другом конце провода сразу поймут, что я дома. Я не хотел бы выдавать себя, так сказать…

Мария Дмитриевна укоризненно покачала головой и удалилась.

– Вот видите, – огорченно воскликнул композитор, не глядя на ученика. – Если бы это касалось только меня, то еще ничего. Но ведь домочадцы страдают, друзья, родные – все вынуждены страдать из-за меня…

– Ну что вы, Дмитрий Дмитриевич, напрасно вы думаете, что доставляете родным только хлопоты. Они очень любят вас, – попытался утешить учителя молодой человек.

Услышав голос, композитор вернулся в действительность из глубины мрачных размышлений и посмотрел на него так, словно до сего момента и не подозревал о его присутствии, будто был уверен в том, что находится один и его никто не слышит.

– Да-да, – торопливо проговорил он, – конечно же, любят. Разумеется.

Рассеянным взглядом окинув стол, он твердо сказал:

– Ну, попили, поели, пора по домам, пора по домам… – встал из-за стола и торопливо покинул комнату.

Молодой человек молча прожевал остатки колбасы и недоуменно посмотрел вслед учителю. Делить с великим композитором трапезу ему еще не приходилось, а посему поведение Дмитрия Дмитриевича показалось ему по меньшей мере странным.

– Не пугайся, милок, он у нас всегда такой: попьет, поест и уходит. А то иной раз прямо посреди обеда вскочит и пойдет к себе в комнату – музыку записывать. Она у него всегда в голове, музыка-то, – послышался мягкий женский голос.

Молодой человек обернулся. Мария Дмитриевна, неслышно появившаяся в дверях, держала в руках его пальто и шапку.

– На вот, одежку тебе принесла…

Услышав хлопок входной двери, Дмитрий Дмитриевич глубоко вздохнул и подошел к рабочему столу. Под стеклом лежал портрет Модеста Петровича Мусоргского. Дмитрий Дмитриевич наклонился над изображением любимого композитора, оперевшись руками о края стола, и пустил на волю самые мрачные и безысходные мысли:

– Надо же, – негромко говорил он то ли портрету, то ли самому себе. – Надо же, как любит подшучивать злодейка-судьба! Такой талант, такая силища, гений непомерной величины и – тяжкая участь, бедность, нищета, болезнь, жалкое существование на подачки и милость друзей и благодетелей. Почему испокон веков повторяется одна и та же история? Почему бы не оставить гения в покое, не дать ему возможность спокойно выполнить свое предназначение? Неужели нужно непременно преодолеть сотни, тысячи преград и препятствий, для того чтобы просто быть тем, кто ты есть?

Дмитрий Дмитриевич, пошатываясь, сел на стул и обхватил голову руками, закрыл глаза. Из темноты тотчас выплыла знакомая картина, которая преследовала его, появлялась всякий раз, как только он позволял разгуляться подобным мыслям. Откуда бралась эта картина, неизвестно. Дмитрий Дмитриевич подозревал, что она существовала самостоятельным, полноценным энергетическим сгустком где-то в воздухе, на границе миров. Иное объяснение неотступно преследующему видению трудно было найти…

pittoresco pensieroso

Умирающий Мусоргский лежит на простой солдатской койке в военном госпитале. Рядом, на табуреточке, пристроился Цезарь Кюи, составляя с первым поразительный контраст.

Великий композитор – измученный тяжелой болезнью, голодом, нищетой, одиночеством, непониманием, тоской. На маленьком деревянном прикроватном столике железная миска с остатками луковой похлебки. И посетитель: безукоризненно ухоженный, в богатых одеждах, благоухающий духами по последней петербургской моде.

Он участливо смотрит на умирающего друга, всем своим видом старательно выражая сострадание. Для пущей искренности он с усилием выжимает из глаз пару скупых слезинок. Какое несчастье! Подумать только! Жалко, жалко мне тебя, Мусорянин…

Вот он достает из кармана кружевной платочек, театральным жестом встряхивает его. На фоне ослепительно сверкающей белизны красуются вышитые дорогой ниткой инициалы: Ц. К. Обладатель платка аккуратно складывает краешек платка и уголочком вытирает выступившую жалость, так и не перешагнувшую границы век.

Протягивает платок умирающему со словами:

– Прими на память от старого друга сей скромный дар…

В этом месте картинка каждый раз скручивается, сминается и утопает в захлестнувшем ее шквале негодования и агрессии, после чего и вовсе исчезает.

– Нет, ведь каков подлец – господин Кюи! – вырывается крик искренней ярости, Дмитрий Дмитриевич резко встает со стула и начинает расхаживать по кабинету, отчитывать посетителя из его видения, то и дело припуская словечко покрепче.

– Платочек, видите ли, подарил! Кормить надо было, а не платочки дарить… Есть нечего было… Нечего было есть… Платочек, понимаете… С инициалами…

Вслед за этим видением в воображении композитора возникала и другая, не менее ужасающая картина. Правда, на этот раз в ее происхождении можно было не сомневаться: картинка была из его собственной жизни, самой обыкновенной – непробиваемо-каменно-реальной и гранитно-действительной.

souvenir

…Большой зал Московской консерватории, до отказа набитый людьми – партийными деятелями, профессорами консерватории, исполнителями

и композиторами, даже студентами. Что привело сюда такое огромное количество человек? Наверняка в Большом зале состоится уникальный концерт, не иначе?..

О, всякий, кому в голову пришла эта, казалось бы, столь очевидная мысль, глубоко заблуждается!

В Большой зал добровольно-принудительно согнали толпу для публичного осмеяния и порицания некоторых провинившихся личностей, не угодивших партии. Официально мероприятие называлось «партийной дисциплиной» и «партийной самокритикой». Шостакович сидел в тринадцатом ряду. Справа и слева от него кресла пустовали: никто не пожелал сесть рядом с субъектом, имеющим весьма сомнительную репутацию.

Только героическим усилием воли великий композитор заставил себя остаться и выдержать эту публичную казнь. Так он и просидел в гордом одиночестве, стиснув челюсти и вцепившись в подлокотники кресла. Дмитрий Дмитриевич был готов к предстоящему испытанию, он знал, что его будут обвинять в формализме: видите ли, он писал музыку не того характера и содержания, которое было угодно партии. Все, что происходило вокруг, было занавешено туманной пеленой, предохраняющей воспаленный и кипящий мозг от перегорания.

Смутно помнится, как один за другим на трибуну, установленную перед сценой, выходили безлико-серые люди и заранее сформулированными манифестными лозунгами с пафосно-обличающей интонацией и непроницаемым взором выкрикивали что-то, по всей видимости, слова. Иногда из-за трибуны виднелся мелко подрагивающий кончик хвоста очередного выступающего, а впрочем, это скорее бред воспаленного воображения…

И напоследок громкие слова, которые врезались в память, несмотря на все старания забыть, выбросить, как негодный хлам:

– Гражданин Шостакович не отвечает своей низкой квалификацией званию профессора, которое носит! По этой причине Приказом Министерства культуры и образования Союза Советских Социалистических Республик с сегодняшнего дня текущего года Шостакович уволен из консерватории как ПРОФЕССИОНАЛЬНО НЕПРИГОДНЫЙ!

steps to macabre

К тому времени композитор понял, что против него ведется самая что ни на есть серьезная война. Ножи и камни летели один за другим, успевай только уворачиваться. Он начал бояться – не за себя, конечно. Он опасался, что месть негативных сил будет направлена и на его детей. Известно, что лучший способ обезоружить врага – это взяться за устранение его близких.

Всякий раз, когда он давал сыну ключи от машины, его охватывало непреодолимое чувство страха. Перед глазами возникало то давнее автопроисшествие, которое могло бы лишить его жизни, если бы не отличная реакция и инстинкт самосохранения.

Отправляя Максима в поездку, он не находил себе места и по прошествии десяти минут начинал накручивать диск телефона, пытаясь дозвониться до пункта назначения, куда Максим должен был приехать. На разумные возражения окружающих, настаивающих на том, что невозможно преодолеть расстояние в тридцать километров, часть из которых относились к зоне городского движения, за каких-то десять минут, он не обращал никакого внимания и не отходил от телефона до тех пор, пока на другом конце провода не звучал запыхавшийся голос благополучно добравшегося до места сына.

С каждым днем Шостакович все более ощущал, как что-то мешает его свободному дыханию, и поначалу это не относилось к области физиологии. Вокруг него сгущались потоки воздуха, пропитанного ядовитыми веществами. Яд медленно проникал в организм – с дыханием, сквозь поры на коже, пронзал мозг музыкой бездарностей, беспрерывно выливавшейся из черных прямоугольных ящиков, пущенными стрелами недоброжелательных и завистливых взглядов серых людей…

Все это подтачивало композитора извне и изнутри, лишало его жизненных сил и энергии и в результате неотвратимо привело к обострению болезни, поселившейся в нем с давних пор. Врачи обнаружили в его организме ярко выраженную тенденцию к постепенному отмиранию мышц. Для первого удара болезнь, руководимая ядовитыми веществами, выбрала один из немногочисленных счастливых моментов в жизни Дмитрия Дмитриевича – день свадьбы его сына. Чтобы не сильно радовался, чтобы со всей отчетливостью понял, что он обречен на пожизненное несчастье.

На лестничной площадке, среди куривших и балагуривших гостей, отца жениха, только что задорно смеявшегося над очередным анекдотом, внезапно обнаружили распростертым на полу. Все бросились его поднимать, кто-то кинулся к телефону, вызывая «Скорую»…

При падении Шостакович сломал ногу, и врачи забрали его в больницу. Перепуганные гости наблюдали жутковатую картину, как из квартиры на носилках выносили неподвижное тело композитора. Он не говорил ни слова. Из-под очков были видны широко распахнутые глаза. Удар оставил ему в довесок ясное сознание, дабы композитор почувствовал унижение, ощутил свою слабость и беззащитность перед могуществом вражеских сил. Это было первое серьезное предупреждение.

scherzo ironico

Длинная-предлинная очередь в кассу кинотеатра. Мимо прогуливается парочка – молоденькая девушка с парнем под ручку. Слышится их непринужденный разговор.

– Ой, посмотри, Ваня, куда это такая длинная очередь выстроилась? Наверно, какой-нибудь дефицит дают? – интересуется девушка, с любопытством озираясь вокруг.

Парень тоже оглядывается, привстает на цыпочки, пытаясь определить пункт назначения, куда уходит голова очереди.

– Да это в кино за билетами, – объясняет он, так как с высоты двухметрового роста ему виден изгиб очереди, минующей несколько дверей продуктовых магазинов, и приводящей к маленькой двери здания кинотеатра.

– Наверно, что-то интересное показывают, – вздыхает девушка, втайне лелея надежду о том, что когда-нибудь и ей удастся попасть на киносеанс. В столице она еще недавно и в кино побывать еще не успела, но то, что ей приходилось слышать о кинотеатре, ей ужасно понравилось.

Парень – смышленый малый – тут же подхватывает еще не окончательно сформировавшуюся мысль подружки и предлагает:

– А что, Кать, пошли сходим, а?

– Ой, да что ты! Такая огроменная очередина! Нам и билетов-то не достанется, только простоим зазря… – постепенно интонация девушки теряет первоначальную уверенность.

– Чего это зазря? Зал вон какой большой – мест на всех хватит! – продолжал настаивать на своем парень. В его глазах уже горят яркие огоньки азарта: должен он показать этой провинциальной девчонке все достопримечательности современной Москвы или не должен? Мужчина он в конце концов или нет?

– Вот делов-то – отстоять пару-тройку часиков, – усмехается он, наблюдая за нерешительностью подружки. – Все равно гулять собирались, так не все ли одно – двигать ногами или стоять на одном месте? Посмотри, погода какая! Подышим свежим воздухом, здесь он тоже есть, и ничуть не хуже, чем в твоем парке.

Парень настолько убедителен, что девочка соглашается выдержать это испытание. И в самом деле, какая разница, где дышать свежим воздухом. Когда они вместе, им хорошо везде.

– Ну ладно, – решается она. – Давай поищем конец очереди.

Хвост обнаружился всего лишь в нескольких шагах. Крайним оказался мужчина среднего возраста и довольно интеллигентного вида.

– Товарищ, за вами никто не занимал? – обратился парень к мужчине.

Мужчина повернулся и растерянно посмотрел на парочку сквозь толстые стекла больших очков в темной роговой оправе.

– Простите, вы что-то сказали?

– Мы хотим узнать, не занимал ли кто за вами очередь, – терпеливо повторил парень.

– Нет-нет, никто. Я крайний, – поспешно ответил мужчина.

– А что за картину показывают? – спросила девочка.

– «Молодую гвардию».

– «Молодую гвардию»! – восторженно воскликнули в один голос ребята.

– Ой, как здорово! – радовалась девушка. – Я столько хорошего слышала об этом фильме! Мне говорили, там снимаются очень известные актеры. Вы, случайно, не знаете их фамилий?

– Нет, не знаю. Я к этому фильму только музыку сочинял, понимаете ли, а для ее исполнения актеры не нужны.

– Музыку? Вы сами писали музыку? – переспросил парень, пристально всматриваясь в лицо мужчины. – То есть вы хотите сказать, что вы и есть знаменитый композитор Шостакович, который сочинил Седьмую Симфонию?

Мужчина робко улыбнулся:

– Да, моя фамилия Шостакович. Зовут Дмитрий Дмитриевич, – и протянул руку для знакомства.

– Иван, Катя, – представились ребята.

– Очень приятно, – улыбнулся им мужчина.

– Не может быть! – у ребят от удивления округлились глаза. – Живой Шостакович, настоящий композитор! Вот уж не думали, что встретим вас в очереди!

– В жизни всякое случается…

Девушка заглянула композитору в лицо.

– Я хочу вас получше запомнить, чтобы потом всем-всем рассказывать, что стояла в очереди с известной знаменитостью! Но постойте-ка…

Девочка наклонила голову к плечу и нахмурилась:

– Если вы и в самом деле Шостакович, то почему же вы не можете взять билет без очереди? Вам вовсе не надо стоять часами – вам и так дадут!

– Вы в самом деле так думаете? – недоверчиво и очень серьезно спросил ее композитор.

– Ну конечно! – воскликнул парень и тут же подкинул дельный совет. – Возле кассы есть другое окошечко, с табличкой «Администратор», так загляните туда. И незачем вам здесь время тратить, как простым людям!

Они смотрели вслед композитору, дождавшись, пока тот не скроется за головами поклонников кино, потом переглянулись.

– Какое сегодня число? – спросила девушка.

– Девятнадцатое, – подумав, ответил парень. – Сегодня же суббота? Значит, точно девятнадцатое.

Катя задрала носик и торжественно произнесла:

– Девятнадцатое июня 1948 года с сего момента объявляется самым знаменательным днем в моей жизни! – и, сменив тон на доверительный, шепнула парню на ухо: – Давай его запомним и будем хранить как талисман.

…

Они не продвинулись и на пару метров, как вновь увидели еще более ссутулившуюся и поникшую фигуру того самого композитора, за которым занимали очередь.

– Дмитрий Дмитриевич! – окликнула его девушка. – Ну как, достали билеты?

Композитор подошел к ребятам. Взгляд серых глаз казался опустошенным, уголки рта искривлены, будто от горечи.

– Что с вами? – с тревогой спросила девочка, почувствовав неладное. – Окошко не нашли?

– Нашел, нашел окошко. Низенькое такое. Над ним табличка висит «Администратор» – все как полагается, – речь композитора была сухой и отрывистой, словно разорванная на части.

– И что?

– Подошел я к нему… А оно низенькое, понимаете ли, вот специально, чтобы человек изогнулся! Вот специально, чтобы в дугу изогнулся… Я, конечно, изогнулся, и туда заглядываю. А администратор меня спрашивает: вам чего? Я ему говорю, что хочу два билета на фильм. А он: а почему это я вам должен билеты давать? кто вы такой? Я говорю ему: я – Шостакович…

Композитор замолчал.

– Ну, а он-то?!. – с замиранием сердца и напрочь позабыв о физиологической потребности организма в осуществлении дыхательного процесса, выспрашивали молодые люди.

– А что он? Он мне отвечает: а я, говорит, Смирнов, ну и что? И в это время я, понимаете ли, стою, так сказать, перед ним, согнувшись, потому что окошечко так специально сделано…

– Ну и что же вы не объяснили этому непросвещенному идиоту, что вы тот самый Шостакович, который музыку к этому фильму написал? Это же ваш фильм! – парень едва сдерживал порыв праведного гнева и возмущения.

– Да что вы, зачем? – Дмитрий Дмитриевич спрятал голову в плечи, словно в нескольких сантиметрах над его головой кто-то размахивал огромной дубинкой. – «А я – Смирнов, ну и что?» Так я и ушел. Не люблю, понимаете ли, просить, не люблю…

Композитор повернулся и медленно побрел дальше. Молодые люди были смущены. Опустив взгляд долу, они впервые почувствовали, как твердая до сих пор почва под их ногами начала проваливаться, подобно трясине…

– Почему исчезло изображение? Внезапно, без всякой на то причины блики огня захлестнули и без того нечетко просматривающуюся фигуру.

– Ветер, во всем виноват ветер.

– Ветер, который разносит яд по планете? Неужели весь воздух пропитан отравой? Наверняка это вредно. Может быть, попробовать как-то научиться обходиться без воздуха?

– Не думаю, что в земных условиях это получится.

– Что же стало с тем человеком, которого нещадно травили в то смутное историческое время?

– Он был вынужден покинуть родную страну и подыскать себе временное пристанище в другом уголке земного шара, куда ядовитые потоки не долетали.