Яд для Моцарта
Шрифт:
В очередной раз восторгаясь бескорыстным благородством супруга, Вероника пошлепала дальше – в жуткую комнату его брата.
Андрей стоял возле окна и курил. Его темный силуэт четко вырисовывался на фоне рыжевато-желтого освещения уличной иллюминации, проникавшей золотистым потоком в комнату и, скрывая все ее уродство.
– Андрей, Оскар зовет тебя поужинать. Ты выйдешь к столу или принести тебе ужин в комнату?
– Спасибо, выйду, – неожиданно ответил силуэт, оставаясь неподвижным.
– Хорошо, мы ждем тебя, – покорно согласилась Верочка, втайне надеявшаяся на второй вариант предложения.
Спустя десять минут в столовой появился Оскар. Вероника, которая скучала, подперев голову кулачками, при виде мужа немедленно вскочила и радостно засуетилась вокруг него. Это была та привычная суета, украшавшая ежевечернюю трапезу, которая стала неотъемлемой частью семейных взаимоотношений супругов. Ужин был одним из редких поводов для общения, посему Верочка старалась заполнить этот временной эпизод максимально большим количеством теплоты и внимания.
con amore Усадив мужа, она поставила перед ним тарелку с внушительным куском курника, обильно приправленного мелко нарезанной зеленью, и села напротив, с преданной любовью
giocoso
Мгновения блаженного созерцания были прерваны внезапным появлением Андрея. Плюхнувшись на ближайшую табуретку, он, не особенно церемонясь и не ожидая приглашения, проявил невиданную инициативу: протянул руку, утащил с блюда кусок пирога и начал меланхолично жевать.
Верочка неодобрительно посмотрела на его взлохмаченные волосы, давно не общавшиеся с расческой, на свитер, не покидавший тела хозяина пару недель как минимум, на руки, отнюдь не блистающие чистотой, и покачала головой. Оскар никогда бы не позволил себе выйти к столу в таком непристойном виде, – подумала она и перевела взгляд на обожаемого супруга.
Каннский и сам по себе производил довольно приятное впечатление на окружающих, а уж по сравнению с братцем-недотепой выглядел и вовсе верхом совершенства. Верочка удивлялась тому обстоятельству, что два таких разных человека приходятся друг другу родными братьями.
Интересно, что они оба занимались по Верочкиным представлениям одним и тем же – сочиняли музыку. Но музыка Андрея была абсолютно другой, словно вынутая из параллельного мира. Верочка была уверена на все сто, что творчество Каннского является лучшим из созданного современными композиторами, во всяком случае, в сфере эстрадной музыки. Его песни, одна за другой появляющиеся в эфире и неизменно становящиеся хитами, были приятны и милы. И самое главное – шлягеры Каннского распевала вся страна, они были той музыкой, которая «строить и жить помогает», а значит, приносили несомненную пользу обществу. Последнее обстоятельство особенно радовало жену композитора.
В музыке Оскара все просто и понятно, чего никак нельзя было сказать о творчестве Аrtемьева. Верочка вспомнила, как однажды застала собственного супруга за странным занятием: он водрузил на пюпитр рояля огромные, испещренные небрежными закорючками листы, ранее покрывавшие безобразие ковра в комнате Андрея, и наигрывал что-то. Девушка из провинции, не получившая даже начального музыкального образования, но прожившая с музыкантами не один год, догадалась, что Оскар играет музыку, сочиненную братом.
Странной и непонятной была эта музыка. Из краткого отрывка прозвучавшего произведения Верочка смогла составить о ней полное представление. «Бред взбесившихся звуков, – однозначно резюмировала она. – Уж под эту музыкальную сумятицу ничего толкового не построишь!»
Голосом Верочки вещал народ, и с этим ничего нельзя было поделать. Впрочем, автору странной музыки это ничуть не мешало, он был глубоко равнодушен к мнению масс. Уж если на то пошло, то гораздо важнее в этом плане для него было мнение людей, компетентных в области профессиональной музыки, в частности, друзей из консерватории.
Верочка очнулась от неодобрительных мыслей в адрес Андрея в тот момент, когда объект порицания стащил с блюда очередной кусок пирога и потребовал чаю. Оскар поддержал просьбу брата, намереваясь во время чаепития развести его на нечто вроде затрапезной беседы. Общение с Андреем было большой редкостью.
– Ужин, Верунчик, сегодня отменный, – Оскар послал жене обаятельную улыбку довольного фавна. – Ты превзошла сама себя!
Верочка зарделась от похвалы и принялась разливать чай, порой мимо чашек, отчего смущалась еще больше.
– Спасибо, – сказал Андрей.
– Понравилось? – спросил Оскар и, не дожидаясь ответа – к чему рисковать? – продолжил: – То-то же! Вот зря, зря ты не ужинаешь с нами чаще.
– Я работаю.
Андрей по своему обыкновению был тих и немногословен, но и одной фразы было достаточно для того, чтобы предвзято относившаяся к нему супруга Оскара уловила в ней подвох. В милой и покладистой Верочке проснулась воительница.
– Ха, – вызывающе усмехнулась она. – Он работает! Тоже мне, нашел отговорку! Вон, посмотри на брата: он тоже работает, между прочим, но от людей не открещивается, и ужинает всегда в столовой, а не запирается в четырех стенах, как отшельник какой. Кстати, он работает побольше твоего – и денег в дом приносит, и люди его песни любят. А вот насчет твоих каракуль я что-то сомневаюсь. Это не музыка, а мазня какая-то!
– Так ты же не слышала, – удивился автор «мазни».
– А кто ее слышал? – резонно возразила Верочка. – Такую ерунду никто и играть не станет. В ней ничего не поймешь – ни слов, ни мелодии. То ли дело у Осеньки.
Андрей ничего не отвечал, тайком посмеиваясь над супругой брата.
– Я вообще не понимаю, что ты там пишешь, – Верочка распылилась не на шутку. – «Работаю, работаю», а что написал – и неизвестно, никто ни разу не исполнил. Кому нужна такая работа?
В момент декламирования пламенной речи Верочка напомнила Андрею, в свои двадцать восемь еще не окончательно выпавшему из детства, голубку из «Алисы в стране чудес», которая рьяно защищала свое гнездо от внезапно выросшей Алисы, принимая ее за нападающую змею.
– Тебе сейчас только трепещущих крыльев не хватает, – улыбнулся Андрей.
– Чего? – не въехала Верочка и оскорбилась пуще прежнего. – Каких еще крыльев? Ты что, надо мной издеваешься? Что я тебе – курица какая-нибудь?
От этих слов Андрею стало еще веселее, и он не удержался от откровенного смеха.
– Ося-я, – жалобно протянула супруга, взывая к помощи.attaca serioso
Каннскому не пришлось прибегать к примиряющим мерам, поскольку громкий смех Андрея внезапно перешел в сильный приступ кашля.
– Глотни чаю, – Оскар протянул брату кружку.
Андрей помотал головой и, закрыв рот ладонью, выскочил из столовой.
– Ну вот, опять, – сочувственно вздохнула Верочка. Ее доброе сердце не позволяло долго сердиться и копить обиды. – В последнее время он кашляет, как чахоточник. Может, вызвать ему врача?
– Это не имеет смысла, – с досадой отмахнулся
Оскар. – Ты же знаешь брата: он не станет лечиться. Он не терпит ни малейшего вмешательства, ни капли ограничений по отношению к нему. Кошка, которая гуляет сама по себе…– И все-таки, Ося, я бы позвонила твоему терапевту, – тихонько сказала жена. Это было даже не возражение – против мужнего слова она бы никогда не пошла, – но скорее констатация альтернативы.
– Как знаешь, – двусмысленно ответил супруг и встал из-за стола, тем самым давая понять, что трапеза, а вместе с ней и разговор на эту тему окончены.
Вероника вздохнула и начала убирать грязную посуду.cadenza solo
Конечно, я не хотел вызывать врача.
В конце концов, Андрей – вполне самостоятельный и взрослый человек, ему самому решать, как жить. Если ему наплевать на собственное здоровье, то моей вины здесь нет никакой. Я не желаю вмешиваться и в какой-то степени даже не имею на это морального права.
Приступы кашля у него с каждым днем усиливаются, даже Верочка подметила. А я честно предупреждал его, что непозволительно так много курить. Впрочем, какой бы образ жизни он ни предпочел, дольше отведенного срока не получится прожить и дня – судьбу не обманешь.
Мы с братом родились неразрывным целым, даром что с временным промежутком в тринадцать лет. Мы неотделимы друг от друга, и это наша пожизненная кара. Между нами кто-то распределил обязанности, причем, на мой взгляд, совершенно несправедливо. Ему предназначено творить, а жить – это по моей части. Я знаю, что его дни на этой земле подходят к концу. Скоро я смогу вздохнуть свободно. Еще немного терпения и выдержки…
Гениям несвойственно долгожитие. Большинство из них сгорают довольно быстро, едва успевая записать то, что диктует Некто оттуда, сверху. Даже если у них начинается довольно-таки благополучная жизнь, она может оборваться внезапно и незапланированно.
За примерами далеко ходить не надо. Не влезая в дебри классической профессиональной музыки, достаточно вспомнить хотя бы Игорька Талькова, который погиб в самом расцвете своей творческой деятельности. В какой степени к этому причастна пресловутая Азиза – неизвестно. Может, она и вовсе-то ни при чем. Как бы там ни было, Игоря жалко. Чувак делал действительно хорошую музыку, на добрый порядок выше остальной попсы. Не сомневаюсь, что в скором времени его вещи снова зазвучат в трибьютах, как это произошло с песнями Вити Цоя.
Музыка долговечнее своих авторов. Пройдя после смерти автора проверку временем на прочность, она остается звучать, как ни в чем не бывало. То же самое произойдет и с композициями Андрея. Они будут вечно преследовать меня.
Господь Всемогущий! Куда мне деться от его музыки?!Диалог с паузами
– Что это было? Кажется, я видел искаженное отражение наших лиц в пламени костра.
– Искаженное? Нет – лишь слегка подкорректированное.
– Изменчивыми языками огня, движимых потоками ветра.
– Потоками времени.
– Не слишком ли далеко нас унесло?
– Разве к временному пространству применимо понятие расстояния?
– А как же чередование эпох, смена поколений, расцвет и закат цивилизаций?
– Все это здесь, поблизости. Время обладает способностью сжиматься и развертываться, подобно мощной пружине, а потому даже отдаленные в земном понимании эпохи совершенно неожиданно оказываются на расстоянии вытянутой руки друг от друга.
– Ты удивляешь меня, брат. Откуда в тебе эта мудрость, это знание?
– От необозримого количества преодоленных расстояний.
– Расстояний? Но ты же постоянно находишься рядом со мной. Вот уже вечность мы не покидаем эти бескрайние поля. С восходом солнца принимаемся за свою каждодневную работу, а на закате встречаемся у костра.
– Тебе многого не понять. Поэтому я и затеял этот разговор. Несмотря на то что мы братья, нам предписаны разные дороги.
– Дороги? О чем ты?
– Я – странник.
– Странник?.. Удивительно. Мне непонятен твой ответ. Ты возделываешь землю, на которой произрастают плодоносящие растения и колосья… Допустим, ты действительно преодолеваешь расстояния – туда и обратно, вдоль своего огороженного куска земли. Но эти расстояния столь малы, что их невозможно принять за дороги путника. Если уж на то пошло, то путешественником, скорее, можно назвать меня – простого пастуха, кто, повинуясь предписанному испокон веков роду занятий, от восхода до заката бродит по полям, сопровождая смирные стада.
– Брат, ты и не подозреваешь о том, что за дороги простираются предо мной и куда они ведут!
– Так расскажи мне.
– Еще не время. Ты должен все увидеть сам, собственными глазами.
– В пламени костра?
– Да. Ты увидишь, как я бреду сквозь века, как преодолеваю огромные пространства…
– Но для чего? Зачем тебе эти странствия? Какую цель ты преследуешь?
– Слишком много вопросов, на которые я пока не могу дать ответа. Ты все узнаешь, но позже.
– Твой голос, наполненный глубокой печалью, твои усталые глаза и поникшие плечи тревожат меня.
– Плечи мои поникли из-за того, что на них лежит тяжкий, непосильный груз. Это кара Всевышнего – обречение на извечное и неизбежное странствование. Я должен брести из эпохи в эпоху, меняя страны и города, выполняя одну и ту же миссию. И никто не в силах помочь мне избавиться от этой скорбной ноши.
– В чем твой грех?
– Позже, брат мой, позже… Что было или будет – того уже не изменить. Целую вечность я вынужден скитаться. Я просил случайных прохожих, кто попадался мне на пути: «Возьмите нож, вонзите мне его в грудь и избавьте меня тем самым от моей участи вечного странника», – но каждый поспешно отворачивался от меня и смотрел, как на прокаженного. «Это грех великий, великий грех!» – твердили мне все в один голос. В моих руках нож непослушен – он изворачивается, падает оземь и минует мое бренное тело, оставляя меня в живых. О, если бы кто-либо знал, как это невыносимо – существовать вечно и нести свой крест вместе с невозможностью искупления!!!
– Прошу тебя, успокойся. Мне тяжело видеть, как ты страдаешь. Может быть, я смогу чем-то помочь тебе?
– Ты? О, нет, брат. Как может помочь далекая звезда страдающему неизлечимой болезнью?
– Что за неведомая болезнь терзает твою душу?
– Ты лучше все поймешь из пламени костра. Острые и проворные язычки огня расскажут внимательному слушателю обо всем, что его интересует. Смотри, в самом сердце костра мерцает магический кристалл – сейчас он повернулся к нам другой гранью.
История вторая. По одну сторону Австрия, первая половина XIX века