Чтение онлайн

– Тимофей Тургенев, царицынский воевода, по твоему приказу умерщвлён был?

– Очень уж любили его голые люди... Так любили, что посадили в воду и его, и всех царицынских бояр, окромя племянника и детишек боярских пожалели. Смена вырастет.

Боярин ударил меня по лицу.

– Злодей, будь ты проклят!
– он быстро и истово перекрестился.

– По тебе, я вижу, Москва-река тоже сохнет. Ничего, когда-нибудь и тебя к себе примет!
– пообещал я.

Рыжебородого сменил другой боярин, у которого текли капли пота по крупному, веснушчатому лицу.

– Мой брат, Иван Лопатин...

–

Дурень твой брат, - усмехнулся я.
– Спешил к Тургеневу Тимофею на помощь, встретиться хотел. Вот и встретились на речном дне - в воду посадили твоего брата.

– Ах ты!
– боярин замахнулся, но не ударил, а отошёл в сторону.

Ему на смену вынырнуло хитрое лицо дьяка с рыжими бровями.

– Изменник, что ты кричал в Паншином городке?!
– дьяк сверился с грамотой.
– Это было неделю опосля Николина дня ( Николин день - 9 мая).

– Ну и что?

Дьяк углубился в грамотку:

– Казаки, мы на великого государя не поднимем оружие - пойдём на Русь бить хитрых бояр и воевод, кои скрывают от него правду.

– Верно читаешь.

– Письма к запорожцам писал? Гетману Дорошенко и кошевому атаману Сирко? Прислали они тебе помощь?

– Сволочи они - чего таить, не было от них помощи, струсили!

– Значит, чтут милость государя-батюшки, - назидательно сказал дьяк. Сколько злодеев вместе с тобой оставили Паншин городок?

– Четыре тысячи человек - конных, пеших и в стругах. Для начала хватило.

Дьяк жёстко ударил меня по губам.

– То говорить заставляешь, то рот затыкаешь, - попробовал я улыбнуться.

Мне хотелось говорить... Говорить, чтобы заглушить дикую боль, раскалывающую голову на куски. Всё равно ничего нового они не узнают.

– Ввёл в Царицыне свой воровской закон - казацкие порядки, - читал дьяк.

– Просто объявил всем волю.

– Волю для всех?
– усмехнулся дьяк.
– Нет такой воли!
– дьяк зашуршал бумагами.
– На казачьем кругу объявили Петра Шумливого атаманом, а с ним за главных сына дворянского Ивана Кузьмина, соборного попа Андрея и местного пушкаря из служилых - Дружинку Потапова...

– Доносная бумага?

– Письмо, - дьяк спрятал бумагу.

– Значит не всех гадов передавил в Царицыне - остались!
– я заскрипел зубами.

В руках у дьяка появились новые бумаги:

– Князь Львов с тобой злодейство замышлял?

– Нет - ваш он, - во рту начали крошиться зубы, - держал его подле дорогим аманатом, чтобы думали, что не только крестьяне-лапотники против нас воюют, но и именитые князья... Казнили мы его потом... Черноярского воеводу тоже казнили.., дабы не велел палить из пушек...

– Астраханью воровством завладел, лютой смерти предал Прозоровских князя Ивана и князя Михаила!

– Они получили по заслугам, - в голове слышался гул, и я чувствовал, как она раскалывается пополам и водяная струйка пробивает меня насквозь.

Обречённо закрываю глаза и вижу волны кровавого, бунтующего моря. Слышу их плеск - волны бьют в лицо. Шёпот ветра в камышах... Или то татарские копья? Я прислушиваюсь к далёкому копейному гулу. "Астрахань! АСТРАХАНЬ!" приносит ветер многотысячные голоса. Слышу треск пламени - всё же опалила моя шуба обидчика! Я улыбаюсь. Вновь шумят волны...

* * *

Мы сидели под Астраханью

и ждали вестей из города - готовились к встрече с братьями Прозоровскими. Посылали в город своих лазутчиков. Каждый день к нам со свежими вестями текли перебежчики. Прозоровский-старший был напуган после того, как получил известие о разгроме князя Львова под Чёрным Яром и теперь торопился: чинил стены, углублял рвы, призывал стрельцов оборонять город от воров Стеньки Разина. Но больше надеялся на каменный кремль, недаром Астрахань считалась неприступной крепостью: шесть ворот, десять башен. За каменным кремлём - Белый город со стенами в десять сажень и толщиной в четыре. За Белым городом третья крепостная стена - земляной вал с деревянными стенами.

Я сидел в шёлковом турецком шатре, захваченном ещё в Фарабате. Розовая перегородка, за которой раньше скрывалась моя княжна Юлдус, исчезла никакого следа на земле не оставила моя красавица, только боль в моём сердце. Тёмно-вишнёвое вино, словно литой свинец, тяжело лежит в золотой чарке. Полог шатра откинут и внутри гуляет лёгкий, свежий воздух - пахнет степью. Рядом с входом о чём-то с тихим смехом переговаривается моя доверенная охрана. Слышен конский топот. Три всадника - определяю я. Охрана молча их пропускает. Появляются: Василий Лавренёв-Ус, Фёдор Шелудяк и низкорослый стрелец с угрюмым взглядом серых глаз.

– Здорово, атаман!
– приветствуют есаулы.

Шелудяк кивает на невысокого стрельца:

– Вот, Степан Тимофеевич - перебежчик к тебе!

– Как звать тебя, молодец?

– Иван, Петров сын, - угрюмо отвечает стрелец, но в глазах вспыхивает огонь - он радостно и возбуждённо смотрит на меня.

Я протягиваю ему чарку с вином:

– На-ко, Иван, Петров сын, отведай атаманского вина.

Стрелец лихо опрокидывает чарку. Фёдор смеётся:

– Здоров ты пить, Иван, Петров сын!

– Садись, - я киваю ему на подушки.
– Какие вести привёз?

Стрелец не садится:

– Опасается тебя воевода Прозоровский.

– Правильно делает!
– смеюсь я.

– Расставил на стенах пушки, определил к ним пушечный запас, назначил стрельцов, чтобы за всё отвечали. Каждый день со своим немчином и братом Михаилом ходят по стенам - проверяют.

– Пусть проверяют.

– Приказал завалить камнями все городские ворота изнутри, чтобы никто не посмел их отворить твоим людям, батюшка!

– Придётся не через красный ход войти, - Василий Ус задумчиво покрутил свои пушистые, чёрные усы.

– Митрополит Иосиф помог воеводе стрельцам жалование выплатить.

– Вот как?!
– хмурюсь я.
– Задобрит воевода стрельцов, не взять нам города.
– И что ж теперь стрельцы?

– Недовольных осталось много, - говорит стрелец.
– В городе ходят твои грамотки, люди их читают и говорят: "Когда же наш батюшка придёт, поквитается с нашими обидчиками?!" По городу шастают боярские служки - чуть что, хватают и волокут в Приказную избу, бьют батогами, кидают в яму! стрелец неожиданно скинул с себя кафтан и показал обнажённую, исчёрканную вздувшимися, лиловыми полосами спину.
– Вот, батюшка, батогами попотчевали за то, что хранил твоё письмо!
– стрелец вдруг улыбнулся и признался: Письмо твоё хранил, да кто-то донёс сотнику - ещё дёшево отделался!