Я - Степан Разин
Шрифт:
– Всё из-за тебя... И муки мои... О-охх!
– стонал Фрол.
– Никто не знал, как всё кончится. Ты неплохо попил и погулял... Не мы бы, так Василий Лавреев или Фёдор Шелудяк подняли людей. Накипело в сердце, вылилось народной кровушкой, перехлестнуло через край и залило Русь-матушку. Правда у людей везде одна, будь то в Исфагани, у басурман или на Руси никто ни на кого не должен гнуть спину. Воля для всех одна.
– Молчи, Степан - тяжко мне. Умираю я.
Я рассмеялся:
– Разиных не так-то легко погубить.
– Не хочу я умирать - почему
– Потому, что они умирали за тебя. Никто тебя, Фрол, насильно не звал ведь мог остаться с Корнилой и Самарениным в Черкасске. Не за крестьян и казаков ты здесь отвечаешь, а за себя.
– Всё из-за тебя, все муки.
– Слабак ты, Фрол - худой из тебя казак вышел.
– Куда уж мне до тебя и Ивана. На тебе кровь наших семей: жён и детей из-за тебя Корнила приказал всех вырезать.
– Бояться корень Разиных. Жалею - надо было в самом начале кончить крестничка.
– Молчи, Степан - лучше покайся.
– В чём мне каяться? Только в одном, что мало боярского да дворянского семени извёл - скинул с раската или с каменьями за пазухой отправил на дно Волги. Наши Васька Ус и Фёдор Шелудяк ещё потрясут Астрахань и Царицын, пошарпают воевод, поднимут людей.
– Всё кончено, Степан. О, как я тебя ненавижу - я не хочу умирать! Я расскажу, где ты припрятал награбленное.
– А сам хоть знаешь, где?
– Догадываюсь...
– Сволочь ты, Фрол - только этим жизнь свою ты не купишь, разве что смерть отсрочишь.
– Ненавижу!
– Дурень ты - вспомни, какие с тобой рядом были люди, вспомни их лица...
– Ненавижу, - в исступлении шептал Фрол.
Он тяжело дышал, воздух с хрипом вырывался из его перекрученного на дыбных ремнях тела. Фрол с наслаждением прижимался к холодному земляному полу подвала.
– Терпи, братишка - за людей, за правое дело страдаем, - пытался я утешить брата.
– Ненавижу - всё из-за тебя! Из-за тебя страдаю, принимаю смертельные муки! Корнила всю семью вырезал и твои невинно пострадали. Олёна, твоя жена, которую ты не любил. Гришка и младший...
– Замолчи, Фрол!
– закричал я и пополз в сторону брата.
– Что, атаман, очнулся?
– надо мной нависла тень заплечных дел мастера.
Я замер на полу.
– Ты - крепкий мужик!
– палач беззлобно ткнул мне в бок носком сапога.
– Такие мне ещё не попадались.
– Зато ты плох - были у меня ребята и покрепче!
Палач беззлобно рассмеялся:
– Я ж с тобой играюсь. Братец твой слабак - нет в нём твоей жилки.
– На сегодня хватит, - донёсся голос дьяка.
– Вечер ужо, тринадцатый час (шесть вечера - прим.). По домам пора.
– Завтра тебя, антихриста, на площади четвертуют!
– громко сообщил князь Одоевский.
Дьяки и оставшиеся бояре, словно стая лисиц, визгливо рассмеялись.
– Бунтовщик - сколько крови пролил невинной!
– князь пошёл к выходу, пригнул в дверях высокую, горлатную шапку.
За ним потянулись остальные.
Подручные палача подхватили меня под руки и поволокли в другой подвал.
– До завтра, братишка - держись!
–
Мне показалось, что он был без сознания.
Меня проволокли по коридору, и я услышал знакомый скрип дверей казалось, что прошёл не день, а целая вечность.
– Иди отдохни!
– подручные хохотнули и швырнули меня вниз.
Тьма взорвалась алыми пятнами, и в который уже раз меня поглотило бушующее красное море...
* * *
...Среди ночи меня разбудил громкий стук в дверь, похожий на набатный колокол. Сон мигом пропал - встревоженный, я стремительно вскочил с лавки, сжимая в руках кривой турецкий ятаган.
В сенях появился караульный казак:
– Батька - срочные вести из Черкасска.
Я отбросил кинжал на лавку - верно весть от Якушки Гаврилова. У нас был уговор, как уеду из Черкасска, чтобы он поднял голь и вырезал всех домовитых, а Корнея привёз бы мне в Кагальник.
– Веди!
– крикнул я, набрасывая на плечи алый кунтуш.
В горницу вошёл незнакомый казак. Лицо его было вымазано грязью, кафтан разорван и заляпан кровью. Я нахмурился, предчувствуя дурные вести.
– Батька - домовитые поднялись первыми!
– выдохнул казак, вытирая грязным рукавом лицо и покосился на стоящий на столе ковш.
– Пей, - я протянул ему ковш с водой.
Казак жадно осушил деревянную корчагу.
– Говори, где Якушка?!
– Нет, батька, больше Якушки!
– казак опустил голову, боясь смотреть мне в глаза.
– Говори!
– закричал я.
– Его дома взяли - порубили на куски, живым не дался. Что осталось от него - в Дон кинули, - казак поднял голову и посмотрел мне в глаза.
– Не его одного - многих порубили, живьём топили, сюда грозились дойти... Немногие схоронились.., - виновато проговорил казак, вновь опуская голову.
В голове полыхнуло: "Нет больше Гаврилова Якушки - друга, брата названного ещё по персидскому походу". Я без сил опустился на лавку - пальцы нащупали холодную рукоятку ятагана и сильно сжали её.
– Ну, Корнила - заплатишь ты мне за всё, за всё заплатишь!
– с ненавистью прошептал я.
Казак, глядя на мою руку, попятился к двери:
– Корнила кличет домовитых идти на Кагальник.
– Пусть идёт - встретим дорогого гостя!
– я зло усмехнулся.
Отодвинув казака в сторону, в горницу просунулся Леско Черкашенин - он недавно вернулся из-под Самары. Вернулся один.
– Что случилось, атаман?
– спросил он, разглядывая казака.
– Якушку убили. Корнила с домовитыми собрались нас навестить, - ответил я.
– Якушку?
– не сразу поверил Леско и тяжело сел на лавку рядом со мной.
Я обнял его за плечи:
– Вот что, Леско - у меня три сотни казаков. Не казаки, а черти прошли вместе со мной и огонь, и воду! Остаёшься с ними, а я сегодня же отправлюсь в Царицын, приведу оттуда людей, и вместе ударим на Корнилу опередим крёстного. Калмыки тоже обещали прислать людей - пошли к ним казака. Глаза Леско грозно заблестели: