Я - Степан Разин
Шрифт:
– Всё меняется, Степан - ведь когда я тебя растил и воспитывал, не думал, что бунт против нашего государя поднимешь.
– Знать хорошо воспитал.
– Ты ведь мне почти за сына был - душой за тебя болею!
– Я вижу.
– Ты мне не веришь, а я тебе доверился, потому и пришёл к тебе разговаривать, а то ведь мог и заживо спалить!
– крёстный умел вести беседы, потому атаманил, и слушались его казаки не один десяток лет.
– Собака ты, крёстный - не взять тебе меня!
Корнила усмехнулся и стал крутить ус.
– Не брать я тебя пришёл -
– Странные ты речи баишь, Яковлев.
– Нет в них ничего странного. Ты ведь из наших - не какая-нибудь голь перекатная! Разин! Имя твоё теперь по всей Руси-матушке гремит!
– Тебе что за дело до того грома?!
– Можно всё решить по согласию, - старик хитро прищурился.
– Грамоту я получил царскую. Отпускает тебе государь вины, коли сдашься по доброму и явишься к нему с повинной.
Я рассмеялся:
– Твоими устами, Корнила, мёд пить! Лжёшь ты, собака - на лобное место зовёт меня царь!
– Я тебе истину сказал и грамоту могу принесть. Из тебя выйдет видный воевода - государю нашему такие люди нужны.
– Брешешь ты, Корнила, - устало сказал я, но мне хотелось ему верить рано было ещё умирать, не закончил я все свои дела.
Может и есть в его словах часть правды. Хотелось в это верить необходимо выторговать время. Я всё ещё надеялся на Чертёнка и Фёдора Шелудяка.
– Истинную правду тебе сказал!
– Корнила перекрестился.
– Надо прекращать войну - вот единственная цель нашего государя! Говорят, что только от пыток и казней за осень и зиму погибло больше семидесяти тысяч человек. На тебе, Степан, их кровушка.
– А, может, на тебе, боярский прихвостень?! На мясниках-воеводах?! Пошёл прочь, Корнила Яковлев - не желаю больше тебя слушать!
Крёстный со вздохом поднялся:
– Мне нечего больше тебе сказать, Степан Тимофеевич. Я всё сказал теперь посиди и подумай. Мой совет - одумайся и покайся. Наш государь милостив и справедлив. Получишь у него прощение. Война будет с турком может, у него свой план, ты там удачно воевал.., - Корнила усмехнулся и направился к двери: - Думай, крестник, думай. Один раз он тебя уже простил, отпустил вины - почему бы не отпустить и во второй?! Что получилось из-за твоей гордыни и непокорности? Половина Руси в крови и разорении!
– Корнила, а может, тебе лучше ко мне переметнуться?! Махнём вместе на Москву! Посажу тебя в царских хоромах, получишь большой дуван - таких ни на Дону, ни на Запорожьи не видывали!
Крёстный махнул на меня рукой, но глаза его тревожно заблестели:
– Всё шутки шутишь?! Ты много нашарпал, поди?!
– Есть тайные места.
Глаза старика впились в меня. Некоторое время Корнила молчал, затем, наконец, ответил:
– Нет, Степан Тимофеевич, на такое я не пойду - расходятся у нас дорожки!
– Расходятся.
– Повинись, послушай старика - я спасу тебя.
– Уж ты-то спасёшь - первым на шее верёвку затянешь!
– Нет
у тебя другого выбора, Степан - или со мной, или... пропадёшь.– Я уже сделал свой выбор.
– Неволить тебя не могу, - крёстный пошёл к двери, - ты всё же подумай, время у тебя пока есть. Подумай, не торопись с ответом, - он открыл дверь и повернулся ко мне.
– Ты ведь умный, грамотный, с посольствами бывал глядишь, государь смилостивится.
– Ступай, Корнила - поздно.
Дверь громко стукнула...
* * *
Смутно на душе, неспокойно. Корнила всё же посеял у меня сомнения: ведь не схватили меня не потому, что заговорённый - может, не врал Корнила-крёстный, пришла бумага из Москвы?! Царь однажды простил. Я рассмеялся - нет, врёшь, крёстный: царь никогда не прощает. Ложь это... Или... Бояре напуганы, война продолжается. Идут со мной на мировую, чтобы остановить крестьянскую смуту? Ведь гибнем не только мы, но и они. Может такое быть? Может...
... Нет, бояться они меня и ненавидят лютой ненавистью. Не простят бояре - им нужна моя голова... Почему же Корнила медлит? Почему не побоялся придти на переговоры? Змей ты, крёстный, змей...
Светало. В полусне я сидел за столом, думал свою горькую думу и тут они ударили разом в окна и двери. Лопнуло окно, раздался треск в сенях. Я схватился за пистоли и громыхнул ими в окно и в сени. Послышались истошные крики раненых. Я громко засмеялся, обнажая саблю:
– Что, бесы, иуды, жарко я вас потчую?!
Изба заполнилась домовитыми казаками.
– В гости пожаловали?
– моя сабля со свистом рассекла воздух.
– Живьём брать!
– выкрикнул из-за спин казаков Самаренин.
– Попробуйте!
– усмеялся я.
Ближайший казак, охнув, осел на пол, схватившись рукой за рассеченную голову. Кто-то матерно выругался. Громыхнул пистоль.
– Я же велел живьём брать!
– рявкнул Самаренин.
– Попробуй возьми!
– крикнули в ответ.
Ещё один казак с руганью отпрянул в толпу - его сабля вместе с кистью руки осталась лежать на полу.
– Ага, суки - не так-то просто взять атамана?!
– я отступил в угол.
– Вперёд!
– закричал Самаренин и казаки, зарычав, кинулись на меня разом.
Я страшно ударил, разрубая дюжего казака на две половины до крестца. Раздались крики. Меня ударили по лицу, схватили за руки и кафтан.
– Гуляй, станица!
– я бил кулаками в исступлённые, потные лица толпящихся вокруг меня казаков.
Раздался треск кафтана. Мой. Разорвали, сволочи, но мне удалось раскидать повисших на мне казаков.
– Гей, Михайло, где же ты, выходи!
– закричал я Самаренину.
– Здесь!
Я повернулся на голос. Не надо было этого делать - меня ударили чем-то тяжёлым по голове. Я покачнулся. Взревев, казаки бросились на меня... Я не чувствовал, как меня колотили, а потом вязали - в глазах плавал багровый туман...
На следующий день меня отвезли в Черкасск на встречу с Фролом, а накануне по приказу иуды-крёстного не из мести, а из страха наши семьи, всех близких и родных умертвили...