Я - Степан Разин
Шрифт:
Я посмотрел на небо - какое оно сегодня необыкновенно голубое, чистое, незамутнённое ни единым облачком. Видно, тоже решило проститься со мной и ждёт принять мою грешную душу...
– ...а ныне радением Войска Донского атамана Корнея Яковлева и всего Войска и сами вы пойманы и привезены в Москву, в расспросе и с пыток в том своём воровстве винились...
– Ни в чём я не винился, лампадная твоя душа!
– бросил я дьяку.
Тот поёжился и дочитал ломающимся, переходящим в хриплый крик голосом:
– ...и за такие ваши злые и богомерзкие дела и измену государю нашему, царю и великому
Крик дьяка перешёл в нервный всхлип. Он торопливо свернул свиток трясущимися руками, перевязал его шёлковым шнурком и кивнул палачу:
– Делай своё дело.
– Начинай!
– подхватили бояре.
Крестясь, дьяк спешно сбежал с помоста.
Палач остановился передо мной, многозначительно кивая на плаху с топором.
– Прощай, атаман!
– взвился над толпой чей-то пронзительный и высокий голос.
– Прощайте, робята!
– крикнул я в ответ внезапно притихшей толпе.
– Речей и исповеди не полагается, - хмуро бросил палач и подтолкнул меня к плахе.
– Успеешь!
– зло прохрипел я, отталкивая его в сторону.
Я повернулся к золотым куполам храма Покрова и медленно перекрестился.
– Господи, прости и упокой мою многогрешную душу!
– прошептал я, повернулся к замершей толпе, молча, как водится, поклонился по православному обычаю на все четыре стороны.
– Простите, люди добрые, если чего не так сделал!
– крикнул я, охватывая взглядом тысячи напряжённо застывших, запрокинутых к небу лиц.
– Простите!
Я почувствовал внезапное облегчение, словно действительно был прощён. Не осталось страха перед смертью и мучительной болью. Словно с небес спустилось озарение и покой - я почувствовал, как внутри меня растёт умиротворение и постепенно растворяет гнев, горечь и ненависть. Когда-нибудь придёт другой, похожий на меня, а сегодня я встал на место того, кто был до меня. Эта встреча с палачом и плахой уже не раз повторялась и не раз повториться.
Я молча растянулся на плахе, широко раскинув в стороны руки и ноги, приготовившись к четвертованию. Смерть рано или поздно приходит, она всё равно неизбежна для всех людей.
Я стал чуть слышно читать всплывшие откуда-то из глубин памяти строки. Надо мной раскачивалась незамутнённая синева неба.
"Вдоль обрыва, по над пропастью, по самому по краю
Я коней своих ногайкою стегаю, погоняю.
Что-то воздуху мне мало - ветер пью, туман глотаю,
Чую с гибельным восторгом: пропадаю, пропадаю!"
На площади царила неестественная, испуганная, ожидающая развязки тишина. Я услышал, как натужно хрястнул топор, пройдя сквозь мясо и кость, впился в дерево. напитывая его кровью. Я почувствовал, как правая рука дёрнулась и скатилась с помоста, стремясь одной ей ведомым желанием наказать обидчика. Я закрыл глаза и крепко стиснул зубы, чувствуя, как тяжело рвутся из груди слова:
"Сгину я - меня пушинкой ураган сметёт с ладони,
И в санях меня галопом повлекут по снегу утром,
Вы на шаг неторопливый перейдите, мои кони,
Хоть немного, но продлите путь к последнему приюту..."
Тишина.
Неестественная тишина испуганной птицей металась по застывшей площади. Вновь раздался страшный рубящий удар. Застонала плаха, поливаемая моей кровью. Не выдержал, забился в руках стрельцов у подножия помоста Фрол:– Брат! Брат, прости меня! Прости! А-а-а-а! Отпустите меня, а-а-а!
Я с трудом оторвал от плахи голову - странное дело, в небе появились алые облака и нависли над глазами. На шее вздулись жилы, когда я, тужась, закричал:
– Молчи, Фрол! Молчи!!!
– Атаман!!!
– крикнул кто-то из толпы.
Толпа ожила, колыхнулась, как бушующее море и взорвалась плачем и слёзным криком.
– Чтоб тебе!
– буркнул испуганно озирнувшийся через плечо палач и торопливо занёс над головой окровавленный топор.
"Мы успели: в гости к Богу не бывает опозданий,
Так что ж там ангелы поют такими злыми голосами?!..."
(В.Высоцкий "Чуть помедленнее, кони".)
Топор стремительно падал вниз - кто-то поторопился и подал ему знак, нарушая порядок казни: голову рубят в последнюю очередь...
ЭПИЛОГ
Он был каким-то излишне нервным и суетливым, поэтому сразу же мне не понравился, едва появился в моём офисе.
– Я к вам, - кинулся он ко мне.
Недовольно скривив лицо, я остановился перед дверью своего кабинета.
– Вы что-то хотели?
– сухо поинтересовался я.
– Я к вам, - повторил он, нервно поглаживая чёрную кожаную папку.
"Ещё один графоман-любитель! Сейчас будет меня потчевать своим шедевром, - с неприязнью подумал я и глубоко вздохнул.
– Ничего уже нельзя поправить, раз уж он здесь..."
Я открыл дверь кабинета:
– Проходите.
Он не вошёл, а осторожно проскользнул, прикрыв за собой дверь и сразу же, увязавшись за мной, бросился к моей гордости - большому письменному столу из красного дерева, привезённому из Германии. На ходу раскрыл папку.
– В чём дело?
– я сел в кресло и придвинул к себе пепельницу в виде Колизея.
Он извлёк из папки старенькую общую тетрадь, не решаясь сесть. Пусть постоит.
– Мы не принимаем рукописей, - сразу же предупредил я.
– Это, - он сразу же замялся.
– Год назад у вас работал журналист Ларин. Степан Ларин.
Я впервые внимательно посмотрел на него. Неприятно было вспоминать прошлогоднюю историю - она отвратительно пахнет даже теперь и этот придурок мне опять всё напомнил. Мне тогда здорово досталось от Брынчалова... Вновь, теперь уже от господина Президента и моего личного друга и покровителя - в этом году выйдет мой трёхтомник...
– Чего вы хотите?
– этот тип был не только неприятен, но уже и опасен.
– Вот, - он придвинул ко мне тетрадь.
– Что это?
– саркастически усмехнулся я, выуживая из кармана пачку "Мальборо".
Не думает же он, что я предложу ему курить.
– Это его рукопись.
– Ларина? Стёпы?
– я насторожился - неужели это те его проклятые документы, в которых компромат на Брынчалова.
– Да.
– Как она к вам попала?
"Голубчик, отсюда ты отправишься аккурат в ФСБ", - промелькнуло у меня в голове.