Чтение онлайн

– Замёрз, атаман?

– Ветер на реке колючий - знобит, - я повёл плечами.

Леско Черкашенин вновь наполнил нам кубки.

– Ладная у тебя шуба, Степан Тимофеевич. Добрая шуба.

– Не у меня одного - у князя Львова не хуже.

– Услужил князю Семёну.

– Так ведь князь аж в море выехал меня встретить!
– меня начали раздражать речи Прозоровского.

Я чувствовал, куда он клонит и уже жалел, что пригласил его на струг глазами Прозоровский примерял шубу на себя.

– Подари мне её, Степан Тимофеевич - на что она тебе?!
–

сказал князь и его хитрые и злые глазки впились в меня.

– Она и мне вроде нужна.

– Прогуляешь ты её, пропьёшь - сгинет она у тебя в Черкасске!
– воевода вновь тронул рукав шубу.
– Мне она впору и по сану.

Я громко рассмеялся:

– Сан у неё один - кто саблей возьмёт! Прости, воевода - не могу сделать тебе такого подарка.

Прозоровский поднял чарку и медленно её осушил. Из-за края чарки показалось злое и жестокое лицо, высокий лоб прорезали упрямые складки.

– Подари, атаман - глядишь, и переписи никакой не надо будет составлять!
– воевода прищурил глазки.
– Тебе ведь важно, что я за грамотку в Москву отпишу, что в ней будет для государя о тебе - добро али худо?

Моя правая рука сама легла на алый пояс в том месте, где из него торчала рукоятка пистоля. На струг опустилась тишина. Злобные глазки Прозоровского вдруг стали бледными и забегали по стругу в поисках поддержки, но везде натыкались на угрожающие казачьи ухмылки.

– Хорошие речи говоришь, боярин! Леско!

– Я здесь, атаман!

– Сними шубу - жарко что-то стало в ней.

Глаза Прозоровского ожили - он решил, что гроза миновала, но зря - для воеводы всё было впереди. Черкашенин убрал шубу с моих плеч.

– Отдай её князю - холодно ему рядом со мной.

Леско, кривляясь, протянул Прозоровскому шубу. Руки воеводы алчно вцепились в меха. Князь прижал шубу к груди и на губах появилась победная, торжествующая улыбка.

– Разойдёмся по мировому, Степан Тимофеевич!
– руки погладили мех. Ладная шуба... Спасибо тебе за подарок!

– Да уж!
– я зло расссмеялся. Иди, Иван Семёнович - не гоже с таким подарком по речке кататься.

– А, может - ещё чарку?
– воевода кивнул на бочонок.
– Хорошее у тебя вино.

– Да там, наверное, уж ничего не осталось. Пришлю я тебе бочонок, коли обещал - дома подарок мой обмоешь.

Князь Прозоровский перекинул шубу через плечо и заторопился к сходням.

– Смотри, чтобы шуба в пору была - жаркая она, опалить может!
– бросил я в спину воеводе.

Воевода хрипло рассмеялся и сошёл на берег.

– Сука! С атамана шубу снял!
– Леско сплюнул в воду.

– А говорят, что это мы разбойнички!
– подхватил Фрол Минаев.

В струге рассмеялись.

– Ничего, робята - придёт срок и мы этих разбойничков пошарпаем, вернём долги! Дорого обойдётся шуба князю!

– Всё вспомнится!
– кивнул Леско.

– Наливай чарки! Выпьем, казаки, за казацкую удаль, за казацкую славу, за свободный казацкий род! За волю!

– Ура!
– грянули хором есаулы и вскинули чарки вверх.

* * *

Астраханский

горожанин подал на моего казака жалобу, что тот снасильничал его жёнку. Собрали казачий круг. Вывели насильника казака-молодца: широкоплеч, статен, тёмная поволока синих глаз. Такому и насильничать не надо - любая жёнка полюбит. Смотрит на меня гордо, свободно, смело - чувствует, что атаман поможет и защитит. На голове красная запорожская шапка, лихо заломленная на бок, украшенная золотой диадемой. В ухе блестит золотая серьга, синий кафтан расшит серебряными нитями и перехвачен алым кушаком, из-под которого торчит рукоять другого пистоля и блестящая, отполированная и ничем не украшенная рукоять простой сабли. Улыбаясь, он нагло посматривал на слезливого горожанина-жалобщика.

– Что ж ты, молодец, чужую жёнку опозорил? Или по согласию было?

Казак ухмыльнулся:

– А пёс его знает, батька-атаман - пьян был, не ведаю.

– Он ко мне в дом силой ввалился, когда меня не было, - подал голос горожанин.

– Так ли было?!
– спросил я, нахмурившись.

Казак пожал плечами:

– Я ведь сказал - пьян был, не ведаю.

Он подмигнул мне.

– Худо, что не ведаешь - обидел, унизил человека, который верит нам, верит в казачью справедливость. Ведь обещали не трогать простых людей! Они такие же, как и мы - на обед батоги, на ужин - ослопья. С утра до вечера спину гнут на бояр-батюшек, да на монахов с патриархом.

– Каюсь, батько - больше не буду!
– молодец повёл плечами и с улыбкой оглядел казачий круг.

– Хорошая у вас справедливость, - бросил горожанин.
– А мне сказали, Степан Тимофеевич, что ты за народ стоишь?!

Казак снял с папахи диадему.

– Эй, астраханец, лови!
– он кинул её горожанину.
– В расчёте?

Золотой обруч, украшенный каменьями, упал к ногам горожанина. Тот не стал его поднимать, плюнул рядом с обручем в пыль и хотел идти прочь, но я его задержал.

– Так что делать с тобой, молодец?
– ласково спросил я казака.
– Кто прав - ты или астраханец?

– Гони ты его, батька, я же обещаю больше не пить!
– рассмеялся молодец.
– Нет, вру - пить буду, но в пьянстве озорничать не стану.

– Хорошо, - кивнул я головой.
– Я велю тебя напоить. Приговор таков, я оглядел молча ожидавший круг, - в воду - напоите казачка!

– Атаман?!
– выкрикнул молодец, когда ему начали скручивать руки и отобрали саблю и пистоль.
– Ты променял казака на голодранца?! Жёнку стало жалко?

– Прости казака, - попросил Черноярец.

– Уйди!
– угрюмо ответил я.

– Батька! Атаман! Пощади!
– орал казак, которого тащили к берегу.
– Я с тобой в Исфагань ходил, плавал с тобой по Хвалынскому морю! Атаман!

Казака посадили в струг.

– Прости казака!
– вновь вступился Черноярец.
– То лихой казак - Хвёдор Запорожец.

– Сам ведь тешишься с басурманской княжной, - закричал со струга казак, - а другим не даёшь!

Ему сыпали в рубаху камни и связывали за спиной руки.