Воля твоя
Шрифт:
– А я тебе о чем толкую?
– Не-не, я про все, не про это.
– А-а, ты в общем!
– Ну да, же!
– Это да, видел я здешние стены, и саму крепость, то есть за стенами, ихнюю видел. Да-а, здоровенная была! А теперь что, где она?
– Вот-вот! И где стены?
– Ты давай мне не поддакивай, чай не голубки. А стены это да - в пух и прах, как говорится. А крепость так вообще - под землю будто канула. Что скажешь,
– Скажу, чтобы вы оба заткнулись.
– Опять ты за свое. Что? Куда это ты указываешь? О-о, кое-что еще осталось!
– Не все сгорело! Но до чего же тут горячо! Ай! За что?!
– Куда поперек батьки лезешь?! А ну пошел отсюда, Гринди!
– Куда?!
– Иди... вон, ворон разгони.
– Там это... Они кипишуют чего-то...
– Чего-о?
– Жрут они там чего-то, говорю!
– Ох ты ж... Повокла, хей, Повокла! Поди сюда!
– Ну?
– Гляди, первый труп! А вон еще, смотри! И вон, и вон! Сколько их тут, под пеплом?!
– Это лестница, лестница не прогорела, выдержала жар и пламя. Колонны, из которых она сложена, видимо, монолитные, огроменные...
– Пепел горячий, жжется...
– Замолкни... Э-э... Повокла, тут это, кажется, того...
– Чего того?
– Тут один, кажется... живой!
– Ох ты ж, Создатели...
– Нет-нет-нет! Не смей подниматься!
Кто-то мягко, но твердо удержал меня за плечи, прижав обратно. У меня не было ни сил, ни желания сопротивляться этому необычайно осторожному напору.
– Вот, попей, - что-то твердое ткнулось мне в губы.
– И отдыхай. Даже не думай вставать и ничего не спрашивай. Потом, все потом.
Ладонь легла мне на лицо, коснулась лба. Она чем-то пахла. Чем-то... что я не мог определить - я ничего не чувствовал, ни единого запаха. Поэтому ли во рту разлилась та неприятная горечь, обжегшая гортань, спустившаяся вниз, к самому нутру, столь соответствующе на нее отреагировавшее. Меня скрутило спазмом и, кажется, вывернуло наизнанку, хотя в последнем я не уверен - это словно происходило уже без моего обязательного участия.
Меня пытались отравить. У них ничего не вышло.
– Присядь. Как себя чувствуешь?
– Превосходно.
– Я слышу сарказм. Спешу напомнить, в твоем случае категорически не должно быть места подобным проявлениям. Так болит? Здесь?
– Везде болит.
– Ну же, не хмурься - ты жив, а остальное неважно. Будешь спорить? Ну, давай же, поспорь! Твоя угрюмость утомляет.
– Тогда оставь меня, нечего со мной возиться.
– Может
быть тогда и вытаскивать тебя с того света не стоило? Молчи, не хочу ничего слышать! Я и так знаю, что ты ответишь!– Куда ты?
– У меня больше нет сил! Приду вечером. А до тех пор выпьешь это.
– Я не буду это пить!
– Выпьешь как миленький.
Хлопнула дверь, набатом ставя жирную точку в этом разговоре.
– Больно.
– Терпи!
Ее аккуратные пальчики умело распутывали лиги бинтов, плотно стягивающих мое тело. Она запрещала мне двигаться... Двигаться, ха-ха, как будто в этом саване без посторонней помощи можно было хотя бы сесть! Хотелось бы верить, что она перестаралась с заботой, однако подобные меры, по ее мнению, были не просто в самый раз - необходимы. И боюсь признать, но она была исключительно права - эти путы единственное, что сумело задержать меня здесь, в этих пропахших вечной весной, четырех стенах.
Сирень, крыжовник, утренняя роса и прохлада - свежесть, приятно щекочущая ноздри. Я не потерял нюх, как опасался изначально, и этот запах... словно дарил некую надежду. Твердил о том, что все всегда начинается заново, все обновляется. Обещал исцеление. И я ему поверил. Как и ей, из раза в раз накладывающей чрезвычайно тугие повязки. Так нужно, - и я молчаливо соглашался, позволяя себе ворчать лишь тогда, когда дело было сделано.
А еще... повязки пахли свежестью. Каждый раз обновленные они одурманивали, заставляя бесполезно валяться, вдыхая их чудесный аромат, и голый потолок, пронзенный единственной деревянной балкой, многие часы напролет оказывался прелюбопытнейшей картиной созерцания.
– Я постараюсь сделать посвободнее, чтобы ты мог ходить, долго отлеживаться тоже вредно. Особенно воинам.
– Я не воин.
– Тебя нашли на Осколке, ты ведь из их ордена, верно? А они там все воины. Ну вот, готово. Как себя чувствуешь?
– Терпимо.
– Хм, прогресс налицо. Я поставлю стул здесь, в дальнем углу. Попробуй походить по комнате, но прошу тебя, не перенапрягайся. Ты сейчас еще очень слаб.
– Это все из-за той отравы...
– Да, кстати о ней, чуть не забыла. Я принесу ее тебе через пару минут.
Я тихонько застонал, молясь лишь о том, чтобы она этого не услышала - выслушивать наставления, сверх этого наказания, не было никакой мочи.
– Ты упоминала Осколок.
– Что?
Она отвлеклась от какой-то книги, которую вдумчиво и с выражением мне читала уже битый час. Сказать по правде, суть я потерял минуте на пятой, и все остальное время лишь молчаливо слушал ее повествование произведения, судя по всему, ей весьма интересного. На меня, сонно клюющего носом, она поглядывала только первое время, оказавшись вовсю втянутой в оставшиеся для меня таинственными переплетения неизвестного мне романа столь же неизвестного автора.