Воля твоя
Шрифт:
– А как же...
– Чтобы, скажем так, всякая чернь по королевскому двору не шныряла. Несколько вынужденная мера.
Некоторое время мы с Усманом играли в гляделки, после чего он громко хмыкнул, руша тишину, в которой потонул зал, громко и с чувством выругался и довольно заухал. Видимо, засмеялся. Остальные тоже не остались в стороне, принявшись зубоскалить друг другу.
– Оставим этот вопрос. Я все понимаю - это уже кое-что личное, и умею быть дипломатичным. Временами...
Новый взрыв хохота раздался за столом.
–
– Пожалуйста, - пожал я плечами.
– Однако кроме моего поверхностно сложившегося мнения вы ничего не услышите - мне нечем его подкрепить.
– Вот!
– Наставительно поднял палец Усман.
– Об этом я и говорю. Жаль, весьма жаль, Марек, что вам не довелось встретиться с настоятелем Николасом. Окажись вы в наших стенах месяцем ранее, вы наверняка пересеклись бы с ним - настоятель частенько бывает в наших местах, и особенно любит погостить в Обители.
– Я так понимаю, у него особенные взгляды на человеческую алчность?
– Внешне не изменился я лицом, хотя внутри все сжалось при воспоминании о священнике.
– Верно, и зачастую довольно необычные. Очень приятный собеседник, готовый всегда поддержать и наставить. Хоть он и бывает у нас проездом, но никогда не упускает случая проповедать что-нибудь эдакое, - вспоминал воевода с легкой улыбкой, - наставить нас на путь истинный. Но как-то это всегда выходит у него... ненавязчиво что ли.
– Уважает чужие веру и понятия.
– В точку. В общем, интересный человек, и весьма жаль, что вам не довелось с ним пообщаться.
– Да, - задумчиво согласился я, - действительно, жаль.
Сердце отчего-то заныло.
– Марек, - внезапно подался вперед Усман, - вы бывали когда-нибудь в лесах Сантрипо Грация?
– На другом континенте?
– Шокировано округлил я глаза.
– Бывал.
– Вот как?
– Оба офицера сдержанно поперхнулись.
– И что, простите, вы там забыли?
– Шутка, я блефую, - улыбнулся я.
– Мне просто была интересна ваша реакция. Однако о лесах Сантрипо весьма наслышан. Собственно, как и о Грацие.
– Да, громкая была когда-то история.
– А вы сами, Усман, раз спрашиваете, должно быть, бывали?
– Я оттуда родом.
– И что, простите, вы здесь забыли?
Он вежливо улыбнулся, признавая за мною раунд. Зато Сильвестр во весь голос расхохотался, довольно хлопнув кружкой по столу:
– Как он тебя, а?
– Неблагополучные леса в неблагополучном королевстве, - желая загладить возможное недопонимание, продолжил я.
– В те времена, когда две империи были единым целом, проводилась полномасштабная экспансия на ближайший материк. И Граций был первым королевством, встреченным Священной империей на своем пути. Целые легионы армий высадились на тех берегах...
– Где в непроходимых лесах все и полегли, - закончил за меня воевода.
– Граций неприступен с моря, леса Сантрипо - непроходимы. Священная империя поняла это, однако поняла слишком поздно, когда возвращать назад с негостеприимного материка оказалось уже некого.
Мы помолчали.
–
Мы обменялись исторической справкой, - заметил я.Но вот припоминающий что-то Усман заметил другое:
– И все же мне кажется, Марек, что вы чересчур сильно налегаете на вино.
– И Сильвестр сдержанно кивнул.
– Так и что же?
– Удивился я.
– Разве эта ночка не последняя? Так почему бы не промотать ее на всю катушку?
– По мне, так это не лучший способ. Такими темпами вам не избежать вот этого... Только взгляните, - он кивнул на безвольно лежащих на столах и под столами воинов, часто с глупыми выражениями на лицах, иногда что-то бормочущих в бессознательности, и почти всегда в луже грязи и собственных соплей вперемешку со слюнями.
Я пожал плечами. Надираться до такой степени я не собирался, что мне на них смотреть. Не собирался, но, в общем-то, почему-то был не против.
Это все империя, подумал я. Ее не к месту затеянная осада. Это как ловушка, западня, в которую меня втравили. Причем втравили ненасильственно - этот выбор сделал я сам и сделал его вполне осознанно. От этого противно - гадкое чувство, что тобою играют, знают все твои повадки и предугадывают решения. Я словно открытая книга, словно... на исповеди.
Настоятель Николас последним воспоминанием, каким он врезался мне в память, оказался перед глазами. И вновь зазвучали его речи, словно он прямо сейчас находился в этой самой зале, и вновь раздались слова проповеди. Проповеди о том, что убийства - грех. Самый страшный из грехов, самый тяжкий, который невозможно искупить своими собственными силами. Лишь божественная длань Создателей через святых отцов способна это сделать. Но нет. Никого здесь не было, и сутана священнослужителя обратилась обыкновенной тенью на стене, а напевный и звучный голос - криками какого-то набравшегося орденца.
Каким-то новым взглядом я посмотрел на безвольно завалившиеся под стол тела. Это ничего, подумалось, скоро может, и мне доведется там побывать. Какая, в общем-то, разница, как я выгляжу для этого мира, если я больше не хочу в нем находиться? В луже помоев или в королевской кровати - суть в принципе одна.
– Эх, - продолжал тем временем воевода.
– Будь сейчас другое время, другая ночь, я бы обязательно вспылил по такому поводу, но сегодня их даже можно понять.
– Можно, - безынтересно пожал я плечами, - но ко мне это почему-то неприменимо, верно?
– Да, Марек. Это обыкновенные члены ордена - служаки, но вот вы совсем другое дело. К чему травить себя выпивкой?
Не найдясь что ответить, я лишь рассеянно покачал головой.
– Это было во времена моей юности, когда я еще жил в пресловутом Грацие. Будучи уроженцем его лесистой оконечности, для меня, все видевшего воочию, лес не казался странным - он таким и был. Слишком много жизней некогда давным-давно оказались загублены в самой его глуши. И оттого люди, живущие в непосредственной близости от леса, были исключительно суеверны и мнительны. Себе на уме. А бродивших по их устам историй, связанный с Сантрипо, было поистине не счесть. Одна из них гласила, что семь веков назад вторгшихся на новые земли захватчиков поразила золотая чума. Эта такая зараза, заставляющая кровь и ткани человека быстро кристаллизовываться. Она имеет насыщенный желтоватый оттенок, из-за чего кажется, что подхвативший эту чуму обращается в настоящее золото. И действительно, на последнем этапе, когда жизнь покидает тело, остается лишь человекоподобный затвердевший осколок.