В тропики годен
Шрифт:
Святые отцы в черных рясах и широкополых шляпах снуют по улицам, смотрят благочестиво на лица прохожих и на витрины магазинов.
Фуншал насквозь пересекает бетонное ущелье с высокими берегами. Это ложе, принимающее бурные воды горных потоков в сезон дождей. Сейчас оно поросло кустарником и травой. По дну бежит прозрачный ручей. Несколько женщин из соседних домов стирают в нем белье. Сушат его тут же – на траве и кустах. На берегах – следы разрушений. Их оставила горная река в последнее свое половодье. Дома вдоль реки скорее похожи на хижины. Здесь живут бедняки. Богатые отели
Простые люди, жители города, не навязчивы и не подобострастны. Остров не заражен преклонением перед туристами, перед их долларами, фунтами, марками.
На центральной площади Фуншала Игорь, а за ним Оля и Шевцов останавливаются у памятника. Виктор читает латинские буквы на постаменте.
– Вот он, Зарко, первооткрыватель острова! – восклицает доктор.
С высокого постамента смотрит на океан переживший время мореплаватель. Бронзовые складки длинного плаща с капюшоном спускаются на грубые морские сапоги. В руке подзорная труба. Морская соль и медные окислы покрыли памятник зеленоватым налетом.
По пути на судно они заходят в городской парк, раскинувшийся по склонам холмов на берегу бухты, фотографируются под гигантскими кактусами, у озера черных лебедей, на уютных скамейках под экзотическими деревьями.
Удивительный покой и тишина растворены в мягком, душистом воздухе.
Все-таки не зря даны Мадейре громкие имена: Жемчужина Атлантики, Цветок океана… Земля Мадейры особая. Гористый остров, как египетская пирамида, создан руками людей. Они превратили склоны гор в террасы садов и виноградников. На неприступных утесах, на крутых склонах гор вырублены ровные площадки, засыпаны землей и засеяны рукой человека. Если это рай, то он сотворен человеком.
На теплоходе Игорь и Ольга поднимаются на верхнюю палубу и долго еще смотрят на остров. Для них эта земля в океане, сохранившая и память об исчезнувшем материке, и наивную легенду о влюбленных, никогда не станет чужой и не забудется.
Вечереет. На темном силуэте острова вдруг загораются электрические гирлянды разноцветных лампочек, развешанных на деревьях вдоль бульваров и улиц. Весь конус горы, вставшей над бухтой, мерцает красными, синими, зелеными огнями, как новогодняя елка, и провожает теплоход.
Вечером после отхода в библиотеке "Садко" лекция для пассажиров о советском здравоохранении. Главного врача попросили прийти – ответить на вопросы.
Шевцов осторожно открыл стеклянную дверь и сел в свободное кресло рядом с лектором. Лекцию читала библиотекарь Наташа. Она пришла на теплоход три месяца назад, сразу после окончания университета. Наташа, с короткой стрижкой, в очках, была похожа на хорошенького умного мальчика. Она рассказывала, сколько в Советском Союзе врачей, медсестер, как организована "скорая помощь", вставляла в проектор цветные диапозитивы.
К пассажирам Наташа уже привыкла, и они ее нисколько не смущали. Но когда вошел и сел рядом с ней главный судовой врач, она вдруг покраснела и поставила диапозитив вверх ногами…
Наконец Наташа торжественно объявила:
– А сейчас главный врач теплохода ответит на ваши вопросы.
Шевцов улыбнулся про себя –
ну какие тут могут быть вопросы? Но не успел он встать, как с дивана с неожиданной живостью вскочил англичанин с седой бородкой и слуховым аппаратом в ухе. Покраснев от негодования, старичок затряс сухой головой на тонкой шее и обрушился на Наташу:– Все, что вы здесь рассказывали, это пропаганда! У вас в России больной не имеет права выбрать себе врача! К врачам очереди – по сто человек! Болеть у вас опасно – больных увольняют с работы! Врачи не могут работать, где хотят, а только там, куда их пошлют. Ваших врачей не выпускают за границу…
Это было сказано с такой откровенной злобой, что Наташа растерялась и сидела красная, округлив изумленные глаза. На ресницах у нее повисли слезы: говорила, показывала, старалась – и вот тебе! Публика тоже смущена: быть в чужом доме и хаять хозяина – это "шокинг", свинство попросту говоря.
Что делать? В зале библиотеки в креслах и на диванах сидело человек сорок пассажиров, в основном англичане. В углу собралась группа немцев, понимающих по-английски.
Шевцов взял себя в руки, постарался вежливо улыбнуться:
– Сэр, ваше пессимистическое представление о советской медицине, видимо, результат собственного опыта?
– Я никогда не лечился у советских врачей, – гордо возразил англичанин. – И никогда не обращусь к вам за помощью!
"Не плюй в колодец!" – подумал Шевцов.
Аудитория снова была шокирована и на этот раз не очень сдерживала себя: немцы и даже англичане недовольно зашумели. Англичанам неловко вдвойне – и перед русскими, и перед немцами. Где хваленая английская корректность?
– Я не был в России, если вы желаете знать, – продолжал брюзжать старик. – Но ведь это же знают все, почитайте "Таймс".
– О, я не сомневаюсь, сэр! Все, что пишут английские газеты, – чистая правда.
– Бог мой! – всплеснула пухлыми руками полная румяная леди в седом парике и, утратив английскую чопорность, громко расхохоталась… – Наши газеты!…
Уловив иронию, пассажиры начали посмеиваться.
Пассажиры "Садко" не миллионеры. Они считают деньги. И хорошо знают, что за их деньги их нигде так радушно не примут. И нигде они не получат такой кухни и такого сервиса, русского хлебосольства и гостеприимства.
А жизнь на берегу дорога, часто дороже, чем на теплоходе. "Путешествуя на вашем судне, мы сберегаем деньги", – признаются многие пассажиры – те, кто из года в год проводят на "Садко" каждый отпуск, отправляются в круиз с семьями, родственниками, друзьями.
На всех пассажирских судах мира обязательны чаевые, обращение к врачу платное, за вызов в каюту – двойная плата. Но туристы знают, что на советском судне официант не будет стоять у их столика, пока не получит на чай, а врач не потребует денег за лечение, за медикаменты и даже за операцию.
Шум в аудитории нарастал.
– Один момент, господа! – поднял руку Шевцов. – Позвольте дать вам небольшую справку: у нас в стране восемьсот тысяч врачей, и если к каждому из них очередь по сто человек, то это восемьдесят миллионов больных каждый день. Это все население Англии вместе с грудными младенцами.