В тропики годен
Шрифт:
На таких обедах всегда пьют много – капитан угощает… Пассажиров каждый раз приглашают новых, а офицеры – все те же. Если перебарщивать, то недалеко и до цирроза печени.
Главный помощник и главврач сидят на концах длинного стола – друг против друга. Пассажиры ближних столиков заняты созерцанием церемонии.
Стол накрыт на восемь персон. Но вилок и ножей на нем не меньше чем на сорок человек. Перед Шевцовым – пять вилок и пять разных ножей. Отдельно на тарелочке – нож для масла. Набор инструментов, как перед большой операцией.
Официант Дима Горчук обносит гостей хлебом – на специальном блюде, под белой салфеткой. Начиная
Фужерам, бокалам и рюмкам тесно на столе. Доктор замечает краем глаза, что гости осторожно посматривают на него и Грудинко и повторяют все их движения.
Ваня Донцов подносит запотевшую бутылку "Столичной" экспортного разлива. Надо видеть, как он ее держит за самое донышко, обернутое крахмальной салфеткой. Его вторая рука заложена за спину. Опытный официант разливает на слух – по звуку, который издает наполняемый хрусталь.
"Так, – думает главврач, – все очень просто: не класть руки на стол, не откидываться на спинку кресла, не смотреть по сторонам, не перепутать вилки, не спутать тосты – вот и вся премудрость".
Гости осторожно знакомятся между собою. Справа от доктора – немец, седой, с красивым лицом, испорченным шрамом на щеке. Сидит очень прямо, смотрит спокойно. "С какого фронта шрам?" – думает Шевцов. Напротив – его жена, голландка в старомодном черном платье. Она что-то говорит по-английски своему соседу. Ее сосед, англичанин, поправляет очки в позолоченной оправе, сползающие на тонкий нос. Он и его жена, кажется, сошли с рекламы нового средства от ожирения.
Смотрят на разложенные перед ними приборы, как святой Антоний на искушение. Они, как всегда, убеждены – весь мир должен говорить только на их среднеуэльском диалекте.
Следующая пара – французы. Француженка уже болтает с главным помощником, но по-немецки: и оба довольны друг другом.
Над столом холодок – похоже на международную конференцию полномочных представителей. Озабочен Грудинко. Он знает, что англичане взаимно недолюбливают немцев. Французы не в восторге ни от тех, ни от других. Как наладить мирное сосуществование за общим столом?
Первый тост – главного помощника. Борис Григорьевич поднимает рюмку. Говорит красноречиво, какое это истинное удовольствие принимать дорогих гостей.
– Круиз пролетел, как один день. Но он, конечно же, останется в наших сердцах… – заканчивает Грудинко.
Гости важно смачивают губы в рюмках и набрасываются на закуску:
– Оу, рашэн стайл!
Гости молча едят. Разговор еще не завязался. В двух метрах за стойкой стоят официанты и незаметно следят за столом. Смотреть на них нельзя. Взгляд – значит, что-то не в порядке. Скажем, у соседа слева сейчас упадет на палубу вилка, а дама справа выпила воду из чужого фужера. Слов не надо. Достаточно взгляда – они поймут.
Снова водка. От холодной струи рюмки звенят, как колокольчики, от низкой ноты до высокой. Похоже на "ми-фа-соль" женщинам и "ми-фа-соль-ля-си" – мужчинам, – им наливают побольше.
Тост доктора. Обмен взглядами с главным помощником. Тот делает незаметное движение бровями: "Загни им что-нибудь этакое"…
– Дамы и господа. Я хочу выпить за то, чтобы вы виделись с докторами только в такой обстановке, как сегодня, и чтобы вы пили только то лекарство, которое налито сейчас в ваши рюмки. Боюсь только, что ваши врачи станут безработными…
Этот
тост с небольшими вариациями главврач повторяет за каждым капитанским столом, и каждый раз гости – солидные люди – приходят в восторг и просят выписать им рецепт на русское лекарство…Рюмки выпиты. Первое блюдо съедено. Первый лед растоплен.
В это время раздается бой барабана, удары литавр. Духовой оркестр, наряженный в огромные поварские колпаки и белые куртки, обходит зал. Впереди с улыбкой до ушей в какой-то немыслимой форме и с тамбурином в руке вышагивает "офицер развлечений". Позади маленький барабанщик, поваренок Борька несет перед собою на ремне огромный барабан и лупит в него половником. Это – традиционный "оркестр поваров". Пассажиры хохочут, хлопают в ладоши, щелкают блицами. Зал уже навеселе.
Приносят второе блюдо – кроваво-красные лангусты под майонезом. Пассажиры искоса смотрят на офицеров – как они будут есть…
Рюмки снова налиты, и опять смочены губы. Шевцов переглядывается с Борисом Григорьевичем. И тут следует ударный тост главного помощника. Он встает и торжественно произносит тост:
– За прекрасных дам, которые украшают нашу компанию и оказывают нам великую честь своим присутствием! По морскому обычаю все мужчины пьют этот тост "боттомз ап", до дна! – провозглашает главпом, лихо опрокидывает рюмку и вдруг хватается за фужер с боржоми – на этот раз Иван вместо воды налил ему водки. Грозный взгляд направо, Донцов в притворном раскаянии разводит руками – ведь за дам же!…
Выпить приходится до дна – дамы настаивают. Становится легче – ломается языковой барьер. В зале шумно, гремит музыка, лица покраснели, кое-где слышится нестройное пение.
У гостей незаметно слабеют тормоза этикета, реплики становятся острее. Они поминают старые счеты. Немцы захватили Францию и воевали с англичанами, англичане бомбили Германию и Голландию. Сейчас они союзники, но спорят так, словно продолжают войну…
Немец останавливается первый.
– Мы устроили здесь небольшую сессию блока НАТО, – говорит он, извиняясь.
– Да еще в присутствии представителей Варшавского пакта, – смеется француз.
– Что ж, – ловко закругляет главпом, – выпьем за то, чтобы это первое совместное заседание закончилось полным разоружением во всем Мире…
Тем временем оркестр на эстраде замолкает. Гаснет свет, в зале ресторана темно – ни зги. Обрывается шум, и только бас-гитара низким гудением струны имитирует гудок парохода.
И в это время в темный зал вплывает подсвеченный огнями макет "Садко" из… крема и шоколада. Это огромный торт. На нем светятся лампочки, горят красные, белые и зеленые ходовые огни. А. в трубе голубым пламенем пылает спирт, озаряя подволок синеватыми бликами. Это творение рук самого Дим Димыча.
Зал в восторге. Слепят вспышки. Ревет гудок…
Наконец стол пустеет, и появляются сигареты, кофе и коньяк.
– Доктор, коньяк – это тоже лекарство? – путая английские и немецкие слова, спрашивает француз. Скрепя сердце, Шевцов допускает такую возможность.
Борис Григорьевич одновременно предлагает сигарету раскрасневшейся француженке, передает сахар англичанину и наливает сливки в чай его дамы.
Немец допивает коньяк и наклоняется к доктору покрасневшим лицом:
– Поверьте, я сожалею, что мы воевали с вами. Это была роковая ошибка, трагедия нации… Вы знаете, из-за ошибки рулевого страдает весь корабль…