Чтение онлайн

– Нет, Коля. Не обойдется.

– Но ведь первый приступ… '

– А второго может и не быть.

– Не зарежете, доктор? – высказал боцман откровенно то, что было у него на душе.

– Нет, не зарежу, – ответил Шевцов спокойно и сжал зубы. Кто из хирургов легко и свободно произносит эти слова?

Каждая операция, даже самая безобидная, имеет свой процент смертности. Одна десятая, одна сотая процента… Но у кого-то и эта сотая отнимает жизнь – на все сто процентов.

А аппендицит, согретый грелкой, в ночном океане, где операционный стол вместе с судном плывет по волнам и повторяет все его взлеты

Все готово. Вера деловито и спокойно накрывает операционный стол. На ней стерильный халат, лицо до самых очков закрыто маской. Инструменты, горячие после автоклава, лежат под стерильными простынями. Биксы с операционным бельем стоят наготове. Тоня сняла с наркозного аппарата чехол, подключила баллоны с закисью азота, кислородом.

Бок у наркозного аппарата помят. Во время последнего шторма он сорвался с креплений, пролетел через всю операционную и врезался в стальную переборку.

Боцман уже лежит на узком столе. Его живот побрит, смазан иодом и укрыт стерильными простынями. В небольшой просвет выглядывает смуглая полоска кожи. Вера стоит у стола с поднятыми руками в стерильных перчатках.

Шевцов расставляет ноги пошире и прижимается к операционному столу, чтобы качаться вместе с ним.

– Укол, – предупреждает он и делает тонкой иглой первый укол новокаина.

Коля вскрикивает, Шевцов чувствует, как все тело больного напрягается.

– Приготовьте закись азота, – говорит он Тоне. Разрез, крючки, зажимы – все идет автоматически.

Как-никак, доктор Шевцов сделал сотни этих аппендицитов.

Красный, напряженный аппендикс выведен из брюшной полости. Боцман застонал, но уже не так громко, как вначале.

Все. Швы наложены, перевязаны сосуды. Теперь слой за слоем нужно зашивать живот. Коля уже ерзает на столе, старается высунуть свой нос из-за простыни и посмотреть, что делают Шевцов и Вера.

– Ну, Верочка, бог троицу любит, – улыбается Шевцов, освобождаясь от стерильного халата и перчаток.

– Да, теперь у нас в госпитале уже трое, – откликается операционная сестра.

Румяная Тоня смотрит на них и с трудом сдерживает смех.

– Вы ничего не забыли? – спрашивает она. Шевцов озадаченно поворачивается к ней. Вера поправляет очки и заново пересчитывает инструменты.

– Нет, все на месте… а что?

– Так Новый год же! – хохочет Тоня. – С Новым годом, Виктор Андреевич! С Новым годом, Верочка!

– Ах, да! – хлопает себя по лбу Шевцов. – С Новым годом, девочки! С Новым счастьем! Да уж, какая новогодняя ночь, такой и год, видно, у нас будет.

"А что? – задумывается главный врач. – Надо бы это дело как-нибудь… отметить, а?"

Словно услышав его слова, в операционной появляется торжественный Василий Федотович Сомов с бутылкой шампанского, завернутой в стерильное полотенце.

Коля Лебедев, прикрытый до подбородка простыней, уже окончательно приходит в себя и заинтересованно смотрит на бутылку.

Все ждут санитаров – отнести Лебедева на койку. А где их сейчас найдешь? Сомов выходит из операционной и через минуту появляется с Вадимом и Игорем в неумело надетых белых халатах и колпаках. Глаза у них уже подозрительно веселые.

– Слушаем-с! Что прикажете? – кланяются они от дверей и ломают шапки.

Сестры, довольные представлением,

Дюжие "санитары" берут на руки увесистого боцмана и без носилок, на руках несут его в палату.

– Вы мне смотрите!… Не уроните его! – кричит им вслед Шевцов.

– Не извольте беспокоиться! – поворачивает голову улыбающийся до ушей Игорь.

Все помещения лазарета сообщаются между собой. До главного врача доносится подозрительный шум в его епархии: веселые голоса, звон посуды, женский смех. Он хмурится и открывает дверь в ближайшую палату. В просторном помещении женского изолятора ярко горят все лампы.

Две койки заняты. На одной, удобно откинувшись на подложенные за спину подушки, полулежит недавно прооперированная англичанка. Шевцов уже знает, ее зовут Мэри – Маша, а усача мужа – Джон – Иван, Иван да Марья…

Мэри, оживленная, разрумянившаяся, в кружевном пеньюаре поверх больничной рубашки, увидев Шевцова, радостно машет ему рукой:

– Хэппи нью йеар, доктор!

Ее. многочисленное семейство: муж, дети мал-мала меньше – хором повторяют:

– Хэппи нью йеар!

Доктор Шевцов растерянно смотрит по сторонам. На соседней койке сидит балерина Аня Андреева. Вместо больничного халата на ней длинное вечернее платье. Только рука в гипсе еще напоминает о болезни. А вокруг!… У главного врача изумленно поднимаются брови.

На креслах, стульях, банкетках – целая орава гостей: Дим Димыч, счастливо улыбающийся Евгений Васильевич, Лариса в бальном платье, девушки и ребята из ресторана. Опершись на спинку кровати, стоят довольные Вадим и Игорь. Между ними сияющее радостью лицо Оли Коньковой. На краешке койки примостился Саша Лесков. На коленях у него устроилась трехлетняя Кэт- младшая дочь Мэри.

Из соседнего лазарета, куда поместили Колю Лебедева, через открытую дверь уже доносятся мужские голоса, басовитый смех.

– Ну, товарищи!… – только и смог вымолвить Шевцов.

В это время дверь в изолятор открылась и, пригибая голову, вошел капитан Буров в сверкающей нашивками парадной форме. Вслед за Романом Ивановичем вошел скромно улыбающийся Грудинко и белобрысый, носатый главный механик – "дед" с благообразным лицом архангельского помора. В руке у главпома была игрушечная елка- маленькая, но наряженная, как настоящая. Он сдвинул фужеры и поставил ее на стол.

– Здравствуйте, товарищи! – произнес капитан, смягчая металл в своем голосе до возможного предела. – Здравствуйте, леди и джентльмены! – с улыбкой повернулся он к англичанам и их многочисленному потомству. – Здравствуй, болящий! – заглянул капитан через дверь к боцману Лебедеву.

Василий Федотович Сомов чутьем старого моряка правильно оценил момент и грохнул в подволок пробкой от шампанского. В воздухе столкнулись и зазвенели бокалы.

– С Новым годом!

Не зная, как протестовать против вопиющего нарушения больничного режима, Шевцов поднял бокал и залпом осушил его…

Прошло два дня, и над теплоходом появились чайки. Они неподвижно висели в воздухе напротив низкого утреннего солнца и жадно смотрели в кильватерную струю. Матросы бросали им куски хлеба, и тогда чайки с воплями падали на воду и ссорились, как сварливые соседки на кухне.