В тропики годен
Шрифт:
Да и люди здесь были другие – сердечнее, ближе, чем на земле. Можно жить с человеком в одном подъезде и не знать, как его зовут, ездить целый год в одном трамвае и не здороваться.
На море по-другому. Здесь каждый заручается дружбой. Иначе нельзя. Потому что на судне каждый одинаково незаменим: штурман и рулевой, доктор и портной, моторист и повар.
Поздний вечер. Теплоход, освещенный электрическим заревом, движется по океанской равнине, разбивает скулами тяжелые волны. На открытых палубах пусто, а внутри кипит многоликая жизнь ночного города. Людно на его проспектах и улицах. На Салонной палубе, как на Невском,
В музыкальном салоне собирается по-вечернему одетая публика. Сегодня – вечернее шоу французского певца Шарля Конти. За столиками – мужчины в белых смокингах с черными бабочками, дамы в длинных платьях с голыми спинами. Дым сигарет, сигар, трубок.
Между столиками скользят официанты, привычные к качке, принимают заказы: виски-сода, джин-тоник, водка с апельсиновым соком. Господа туристы берегут здоровье – алкоголь разбавляют обязательно. Сидят довольные, расслабленные – переваривают обильный ужин. Закуривают только после трапезы. На пустой желудок – ни в коем случае. Весь зал вместе со столиками плавно покачивается.
Рядом со сценой резервирован "кэптенз тейбл" – капитанский стол. Ровно в 22.00 появляется капитан. С ним свита: главный помощник, первый помощник, старший помощник и замыкающим – главный врач. На всех в этот раз ослепительно белая форма: белые тужурки с погонами, белые брюки, белые туфли.
Пассажиры аплодируют. Оркестр уже ждет. Ударник выбивает дробь, приглашая к вниманию.
На круглую сцену зала быстрым шагом выходит очень худой, чрезвычайно приветливый культработник и с привычной легкостью объявляет программу вечера – на трех языках. В штате пассажирских судов всегда есть эта должность – что-то вроде "затейника" в домах отдыха, только со знанием языков.
Появляется Шарль – длинноволосый, в фиолетовом фраке с узкими плечами. Он смотрит под ноги и небрежно тянет за собой черный шнур микрофона. Потом вдруг замечает публику и в удивлении останавливается, пожимает плечами, подносит микрофон к углу рта и Шепотом, доверительно, начинает говорить. Позади него судовые музыканты в фиолетовых рубашках и серебристых жилетах. Они в полном контакте с певцом. Оркестр подыгрывает бормотанию Шарля. А он не поет, Да, кажется, и не собирается петь.
Вокруг сцены – вечерняя публика: немцы, англичане, французы – почти все в почтенном возрасте. А Шарль держится, как на репетиции. Напоет несколько фраз, потом улыбнется оркестру или поздоровается с кем-нибудь в зале. Он то учит публику, как надо ему подпевать и когда хлопать, то вдруг перелезает через барьер в зал и у крайнего столика, опустившись на колено, утешает старушку, у которой не то от возраста, не то от избытка чувств слезятся глаза.
Зал посмеивается. Шарль опять на сцене. Он уже в гневе. Он сует себе под мышку микрофон, как градусник, и грозно смотрит в зал. И вдруг командует:
– Поднять всем правую руку! Выше, выше! Поздороваться всем за столиками, всем – со всеми! Взяться за руки! Всем взяться за руки! Мы в море, нас качает. Ну, покажите, как? Раскачивайтесь! Сильнее, еще сильнее! – Он возбужден. Он бегает по сцене. По раскрасневшемуся лицу струится пот. – А теперь поем. Поем все вместе! – Зал начинает петь под оркестр, но ему этого мало: – Всем настоящим мужчинам, всем джентльменам встать! (И все, конечно, встают.)
– Вы поете, поете со мной. Хорошо! Громче! Еще громче! – Шарль в азарте. Глаза горят. Он яростно машет руками. И… не поет.
Мужчины довольны – он похвалил их.
– А
теперь – дамы! Всех, всех очаровательных дам прошу встать! Поем вместе. Еще! Еще! Разве вы хуже мужчин?!Зал оглашает рев уязвленных мужчин.
– Женщины! – кричит он.
– Одни женщины! А сейчас мужчины, только мужчины! Кто громче? Ну, ну!
Зал поет по очереди и наперегонки: то мужчины, то женщины. Потом поют все вместе. Шарль – режиссер, дирижер хора, кто угодно. Петь ему просто некогда…
И эффект достигнут. Зрители раскачиваются, как в двенадцатибалльный шторм, и поют во все глотки. А он слушает. Они счастливы, они хохочут. Они радуются друг другу. Ничье пение со сцены не дало бы такого эмоционального взрыва. Это их веселье, их музыка и вдохновение. И его искусство – певца и психолога, который добрался до их сердец и теперь прыгает по сцене, падает на колени и, как сумасшедший, размахивает руками.
Наконец он останавливается, хмурит брови. Он опять возмущен. Он показывает, что они мешают ему петь. Грозит им. Клянется, что уйдет со сцены и уведет с собой оркестр. Обещает сбежать с судна в первом же порту…
Но оркестр играет и весь зал поет. Шарль жестами показывает, что в конце концов они поют, как стадо баранов. Но зал поверил в себя, в свою способность петь от души и в полный голос. Их уже не надо уговаривать…
– Что ж, так и быть, – певец милостиво улыбается.
Он пробирается с микрофоном между столиками, вытаскивает на сцену ребятишек и сует им под нос микрофон, выводит дряхлых старушек и поет с ними дуэтом.
И странное дело! Его причуды так естественны, так резонируют с настроением зала, что ощущение общей раскованности охватывает всех. В этом, пожалуй, и есть секрет настоящего певца и артиста. И чинные офицеры вместе с капитаном по команде Шарля тоже вставали, как настоящие мужчины, и пели негромко себе под нос. У них это повторялось в каждом круизе.
Утро входит в каюту главного врача через репродуктор трансляции. Радиооператор бодро объявляет: "Доброе утро! Сегодня тридцатое декабря. Судовое время семь ноль-ноль. Температура наружного воздуха плюс восемнадцать градусов. Волнение пять баллов".
На стуле висит форма – парадная форма вчерашнего вечера. Сверху брошен медицинский халат. Шевцов зевает, устало потягивается и трет глаза. Потом убирает белую тужурку в рундук.
"30 декабря. Атлантический океан", – написал Шевцов в медицинском журнале и задумался. Писать нужно было много…
Ночью его разбудил Василий Федотович Сомов:
– Виктор Андреич! Зайдите в четыреста двадцатую каюту, пассажирка заболела. Острые боли в животе – не то аппендицит, не то еще что. Давление низкое…
Больную они осмотрели вместе: худенькая, бледная, едет с мужем и тремя детьми. Дети испуганно выглядывали с верхних коек, – в каютах второго класса койки в два яруса. Муж – усатый англичанин в пижаме – растерянно смотрел то на врачей, то на свою жену.
– Пульс частит, лицо какое-то зеленое, ежится от болей, – подытожил Сомов.
Главный врач присаживается на край койки.
– Во рту сохнет? – спрашивает он больную.
– Да, – она показывает сухой язык и тихо добавляет:- Хочется пить.
– Живот мягкий, а когда опускаешь руку, стонет, – обращается к Сомову Шевцов. – А давление девяносто на шестьдесят, маловато… Нет, Федотыч, это не аппендицит, где-то теряет она кровь.
– Внутреннее кровотечение?
– Да, похоже – внематочная.
Муж ходил взад-впереД по каюте, в волнении дергал себя за усы.