Чтение онлайн

– Вашу жену нужно оперировать.

– Что?!

"Страшно ему, океан все-таки. Надо дать ему пережить эту мысль. А мы пока подготовим операционную", – думает главврач.

– Без операции она погибнет, – сказал Шевцов Сомову за дверью каюты.

Он не преувеличивал ни на грамм, но самому было неспокойно: все-таки океан! И вообще, английский живот – какой он? Такой же, как русский, или нет?

В каюте с больной осталась медсестра Вера. Через час англичанин прибежал в госпиталь. С ним пришла Вера.

– Его жене хуже, Виктор Андреевич. И давление падает. Уже восемьдесят на шестьдесят. Растет

– Оперируйте… – говорит англичанин с отчаянным, отрешенным видом. Веры в успех у него не займешь.

3 часа ночи. Все в сборе. Василий Федотович сидит за столом – режет ленту с электрокардиограммой и вклеивает в карточку.

– Виктор Андреич, – говорит он задумчиво, – я вот. бумагу режу, а вы сейчас человека будете резать… И, подумав, некстати добавляет:- А платят нам одинаково. Несправедливо, а?

Шевцов отмахнулся от него.

Операционная. Круглая, как колобок, Тоня стоит на наркозе. Вера подает инструменты и ассистирует. От усердия у нее потеют очки. "Еще бы пару рук…" – думает Шевцов.

Разрез. Через брюшину просвечивает темная кровь. Так и есть – живот полон крови. А дальше – дальше все шло как обычно. Если не считать качки.

Сомов позвонил, и на мостике изменили курс – встали носом к волне. Но килевая качка осталась. Иглодержатель в руке Шевцова то тяжелел, то взлетал вверх. От винтов передавалась вибрация. Не хватало еще пары рук, настоящего ассистента, своего брата хирурга, чувства земли, присутствия коллег за стенами. Было тихо. Только волны шуршали по железу борта да шипел кислород в наркозном аппарате.

Наконец швы на кожу и аккуратная наклейка из марли на смазанную иодом, стянутую шелковыми нитями рану.

Утром, поспав два часа, Шевцов записывал в журнал ход операции. Тубэктомия, гемостаз, перитонизация – в медицинских терминах не было ни слова о том, что чувствует врач, взявший в руки скальпель в качающемся, бескрайнем океане.

А больная крепко спала. Ей нужно набираться сил – она устала.

Прошел еще день, и Шевцов сделал новую запись в журнале: "31 декабря. Порт Касабланка".

– Эй, Жаконя, не проспи свою родину! – обратился он утром к своей игрушечной обезьянке.

Здравствуй, Африка! Ты и романтика мальчишеских лет, и мечта чеховского доктора Астрова.

Здравствуй, Африка! Зной и пыль за иллюминаторами. Где вы, снега и рождественские морозы? Не верилось – сегодня Новый год!

Приход судна был оформлен быстро. Молодой араб с меланхоличным лицом говорил по-русски. Сесть за стол отказался:

– Коран нельзя говорит: свинья не надо, вино не надо, девушка не надо. Такой закон.

Виктор протянул ему пачку "Мальборо".

– "Мальборо" коран разрешает?

– О да! – обрадовался он. – "Мальборо" разрешает.

На увольнение в Касабланке Шевцов опоздал – задержался в госпитале. Идти в город ему было не с кем. Судно опустело. Его медсестры, подхватив Василия Федотовича, давно уже спрыгнули с трапа на Африканский материк и скрылись за пыльными пальмами. Подумав, он позвонил Лескову.

– Саша, как насчет увольнения?

– А что у нас сегодня? А-а, Касабланка… Сходим. Иди к трапу – ищи пока третьего.

Не без волнения доктор

Саша подошел ровно через минуту. Он оглянулся по сторонам, но желанного третьего не было.

Вахтенный у трапа Игорь Круглов, сдвигая на затылок фуражку, сочувственно подмигнул им:

– Соображаете?…

В этот момент в полутемном вестибюле появилась Лариса Антонова. На строгом администраторе ресторана были белые джинсы ("очень тесные", – подумал доктор) и обтягивающая белая кофточка.

– Ой, мальчики! – воскликнула она. – Возьмите меня в город!

– А Дим Димыч разрешает? – строго спросил Лесков.

– Дим Димыч Ларисе все разрешает, – улыбнулся Круглов.

Александр обвел Ларису критическим взглядом.

– На такие фигуры надо надевать брезентовые чехлы, а не джинсы, – заключил он.

– Боитесь ослепнуть – наденьте темные очки, – съязвила Антонова, первой сбегая по пружинящему трапу.

– Так и сделаем, – вздохнул Лесков, надевая свои "поляроиды".

В городе жарко и пыльно. В порту два судна грузятся фосфатами. Ветер с океана несет серую пыль через весь город. Шелестят запыленные пальмы. Окна белых домов закрыты ставнями. Из репродукторов льется тягучая музыка. Прохожих в европейских костюмах очень мало. Почти все – в длинных коричневых бурнусах до пят с капюшонами за плечами. Пепельные лица, черные, без блеска глаза. У многих женщин лица закрыты чадрой.

Стоит свернуть с главной улицы, как начинаются узкие, изогнутые переулки старого города. Громче и печальнее звучит в репродукторах заунывная музыка. Даже у детей отпечаток восточной меланхолии на лицах. Они бегут за моряками, кричат по-русски: "Эй, советский Володя! Гагарин хорошо! Давай спутник! Тройной одеколон есть?" Во всех портах Африки теперь говорят по-русски.

Прямо на улице коптятся колбасы, сидят на мостовых курильщики кальянов с отрешенными лицами. Бредут слепые с поводырями. Это трахома.

– Да-а, мрачное зрелище, – не выдержал доктор Шевцов.

– Веселого мало, – согласился Саша Лесков. – Ты к музыке прислушайся: точно на похоронах… Ну, куда пойдем? На базар? Эх, док! Ты еще не видел настоящего восточного базара.

По тесным горбатым улочкам шли друг за другом: Саша впереди, за ним Лариса и сзади Шевцов. Виктор ничего, кроме Ларисы, не видел и все равно натыкался на нее, когда она останавливалась у витрин магазинов. Он вытирал платком пот со лба и проклинал свою неуклюжесть.

За углом начинается базар – бесконечные лавки и магазины с коврами, шкурами, старинной посудой из бронзы, чеканкой, сувенирами. Стоят рядами священные навозные жуки – скарабеи, отлитые из любого металла, от латуни до золота. От запахов кожи, копченого мяса, пряностей, кофе, гнилых фруктов щиплет в носу.

Продавцы кричат им:

– Эй, русский, Володя, Зина, заходи, покупай!

Темнеет. Не смолкая, плачет музыка. На улицах душно. И это 31 декабря! "Да, доктор Астров, попали бы вы в эту Африку, где зимой не бывает снега, а летом дождя!" – думает Шевцов, приноравливая шаг к легкой походке Ларисы и спортивной поступи Лескова. Они идут теперь рядом, и Лариса держит их под руки.