В присутствии врага
Шрифт:
Он почувствовал, что подошел к опасной черте. Однако отступить сейчас означало бы струсить, признать себя побежденным.
— Не разыгрывай из себя доморощенного психолога, — сказал он. — Можешь читать эту ерунду, если тебе так хочется. К твоему удовольствию, я против этого не возражаю. Но будь добра, не навязывай свои диагнозы нашим отношениям.
— Ты в ужасе, не так ли? — продолжала она, не обращая внимания на его слова. — Он любит танцы, любит птиц, мелких зверушек, любит петь в школьном хоре, любит средневековое искусство. Чем объяснить такие кошмарные наклонности твоего сына? Неужели порождение твоей плоти имеет гомосексуальные наклонности? А если это так, разве школа для мальчиков — не худшее окружение, в какое только можно его поместить? Или, может быть, ты рассчитываешь,
Он смотрел на нее. Она смотрела на него. Он думал о том, что она может прочитать на его лице и догадывается ли она, как напряглось его тело и кровь стремительно прилила к конечностям. На ее лице он мог прочесть только то, что она старается оценить происходящее в нем.
— Надо полагать, из твоих книжек тебе хорошо известно, что некоторые вещи подавить невозможно, Фиона.
— Сексуальную ориентацию? Конечно, нет. Или, если она подавляется, то лишь относительно, на какое-то время. Но другое? Оно может исчезнуть навсегда.
— Что другое?
— Художник. Душа художника. Ты делаешь все возможное, чтобы уничтожить это в Лео. Я задаю себе вопрос, когда так случилось, что ты потерял это в себе.
Она вышла из кухни. Он слышал, как ее босоножки тихонько прошлепали по деревянному полу. Она направилась в сторону своей гостиной. Через окно кухни он видел, как вспыхнул свет в том крыле дома. Фиона подошла к окну и задернула занавески.
Он отвернулся. Но, отвернувшись, оказался лицом к лицу со своими мечтами, которыми он когда-то пренебрег. Ведь когда-то, давным-давно, ему хотелось оставить свой след в мире изящной словесности. Он стал бы Сэмюэлем Пипсом двадцатого века. У него есть писательский дар. Тогда эта идея стала его вторым «я». Он засыпал и просыпался с ней. «Лучший писатель из всех, кого я знаю», — сказал о нем на прошлой неделе Дэвид Сент-Джеймс. И во что все это вылилось?
Вылилось в то, что он стал реалистом. Ради того, чтобы добывать свой хлеб насущный, чтобы построить крышу над головой. Кроме того, это кончилось ни с чем не сравнимым наслаждением от обладания властью, но это уже вторично. Первично же то, что он повзрослел. Как взрослеют все, как должны взрослеть все, включая и Лео.
Лаксфорд решил, что его разговор с Фионой еще не окончен. Если она такая убежденная сторонница психоаналитических игр, она, вероятно, не станет возражать против анализа мотивов ее собственных поступков по отношению к сыну. Не мешало бы тщательно проанализировать ее собственное поведение. То, что она ставит себя между желаниями сына и мудростью его отца, тоже достойно быть объектом изучения.
Он отправился на поиски жены, готовясь к еще одному раунду словесного поединка. Однако, когда он услышал звук включенного телевизора, увидел мелькание темных и светлых отсветов на стене, его шаги замедлились и решимости сказать жене все до конца поубавилось. По-видимому, она расстроена сильнее, чем он предполагал. Фиона включала телевизор только тогда, когда хотела успокоить разыгравшиеся нервы.
Он подошел к открытой двери. Увидел ее, свернувшуюся в углу дивана, в обнимку с прижатой к груди подушкой. Желание воевать постепенно угасало и испарилось совсем, когда она заговорила, не поворачивая головы:
— Я не хочу, чтобы он уезжал. Не заставляй его, дорогой. Это неправильно.
За ней на экране телевизора мелькали кадры вечерних новостей. Лицо дикторши наплывом перешло в сельский пейзаж, снятый с воздуха. На экране появились изгибы реки, пересеченной мостами, лоскутные одеяла полей, машины, сгрудившиеся вдоль узкой дороги.
— У детей быстро все проходит, — сказал Лаксфорд жене. Он подошел к дивану и встал сзади. Притронулся к ее плечу. — Это нормально, что ты так держишься за него, Фи. Но ненормально, что ты поддаешься своему желанию, в то время как было бы лучше дать ребенку возможность приобрести новый жизненный опыт.
— Он слишком мал для нового жизненного опыта.
— Он отлично с этим справится.
— А если нет?
— Зачем
нам забегать вперед?— Я боюсь за него.
— На то ты и мать, — Лаксфорд обошел диван, сел рядом с ней, убрал из ее рук подушку, привлек к себе. Он поцеловал ее пахнущие корицей губы.
— Почему бы нам не выступить единым фронтом? По крайней мере, для начала, пока мы не увидим, что из этого получится?
— Иногда мне кажется, ты намерен уничтожить в нем все то, что в нем есть особенного.
— Если это особенное существует, и существует реально, его не уничтожить.
Повернув голову, она взглянула на него.
— Ты в самом деле в это веришь?
— Все, что во мне было когда-то, живо и сейчас, — ответил он, не задумываясь над тем, говорит он правду или лжет, желая лишь положить конец их враждебности. — И все, что есть особенного в Лео, останется в нем. Если это что-то сильное и настоящее.
— Восьмилетних мальчиков нельзя подвергать такому испытанию.
— Характер нужно испытывать. Какими бы ни были суровыми испытания, сильный характер выдержит.
— И поэтому ты хочешь, чтобы он через это прошел? Чтобы проверить его решимость оставаться тем, кто он есть?
Он посмотрел ей прямо в глаза и соврал, не испытывая ни малейших угрызений совести:
— Поэтому.
Он прижал ее к себе. Его взгляд упал на экран телевизора. На этот раз показывали женщину-репортера, говорившую что-то в микрофон, и спокойную гладь воды за ее спиной, которая с воздуха казалась рекой, а в действительности это был:
— … канал Кеннет-Эйвон, где сегодня во второй половине дня было обнаружено тело неизвестной девочки возраста предположительно от шести до десяти лет. Его случайно обнаружили мистер и миссис Эстебан Маркедас, молодожены, путешествующие на прогулочной моторной лодке от Ридинга до Бата. Происшествие квалифицируется как смерть при невыясненных обстоятельствах, и пока не принято решений относительно того, следует ли считать его убийством, самоубийством или несчастным случаем. Источники в полиции сообщают, что расследованием занимается местный отдел уголовного розыска, также в данный момент проверяются данные по центральному полицейскому компьютеру с целью установить личность ребенка. Всех, располагающих информацией, которая могла бы помочь полиции в расследовании, просят позвонить по телефону полицейского участка в Амесфорде, — она прочла телефонный номер, который также появился в нижней части экрана. В заключение репортер назвала свое имя и начальные буквы телеканала, после чего повернулась и окинула взглядом водную гладь, придав лицу выражение суровой торжественности, которое, по ее мнению, соответствовало ситуации.
Фиона продолжала что-то говорить, но смысл ее слов не доходил до Лаксфорда. В его ушах звучал мужской голос: «Если не напечатаешь историю, я убью ее, Лаксфорд», перекрывая голос Ив: «Я прежде умру, чем уступлю тебе», что, в свою очередь, перекрывало его собственный внутренний голос, повторявший только что услышанное им в новостях.
Он вскочил на ноги. Фиона окликнула его по имени. Он тряхнул головой, пытаясь изобрести какое-то объяснение. Единственное, что пришло ему в голову, было:
— Проклятье, я забыл сказать Родни кое-что насчет завтрашнего совещания.
И отправился искать телефон, расположенный как можно дальше от гостиной Фионы.
Глава 14
На следующий день, в пять часов инспектор уголовной полиции Томас Линли получил сообщение о смерти на канале. Он только что вернулся в Новый Скотланд-Ярд, завершив очередную беседу с государственным обвинителем. Линли никогда не стремился к расследованию громких убийств, и дело, которое сейчас обвинители подготавливали к суду — убийство одного из членов национальной команды по крикету — сделало его центром внимания вопреки его желанию. Однако интерес средств массовой информации начинал немного спадать по мере того, как дело двигалось к рассмотрению в суде. Вряд ли можно было ожидать, что этот интерес оживится до начала самого процесса. Поэтому сейчас у Линли было такое ощущение, будто он, наконец, сбросил тяжелый груз, который вынужден был нести вот уже несколько недель.