В присутствии врага
Шрифт:
— Она сказала «как можно раньше», — продолжала Ив, как бы не слыша слов Лаксфорда. — Не называя темы интервью сотрудникам моего аппарата, потому что, как она заявила, скорее всего, я сама не захочу, чтобы они были в курсе нашей беседы.
— Из моей газеты? — спросил Лаксфорд.
— Ты не настолько глуп. Из твоей прежней газеты. И мне это кажется очень забавным.
— Это простое совпадение. Странно, что ты этого не видишь.
— Я, возможно, так и подумала бы, если бы не все остальное.
— Что? — спросил Стоун. — Ив, что еще произошло?
— Сегодня, начиная с половины четвертого, мне
— Нет, Ив, — поспешно проговорил Лаксфорд. — Я не проговорился ни одной душе. Это не имеет никакого отношения к…
— Вон из моего дома, ублюдок, — спокойно сказала она. — Я скорее умру, чем уступлю тебе.
На улице Сент-Джеймс подошел к Лаксфорду, стоявшему рядом со своей машиной. Меньше всего он мог ожидать, что в нем шевельнется жалость к редактору «Сорс», но он действительно жалел его. Лаксфорд выглядел совершенно изможденным. Пятна пота величиной с тарелку темнели на его щегольской голубой рубашке. Он весь пропах этим запахом.
— Что же дальше? — проговорил Лаксфорд сдавленным голосом. — Я поговорю с ней еще раз.
— У нас нет времени.
— Я поговорю с ней прямо сейчас.
— Ее не переубедить.
Он обвел взглядом дом, но не получил от этого ничего нового, кроме того, что в гостиной зажегся дополнительный свет и еще один — в комнате наверху.
— Ей следовало сделать аборт, — сказал он. — Тогда, много лет назад. Не знаю, почему она этого не сделала. Я раньше думал — потому, что ей нужен был конкретный повод меня ненавидеть.
— За что?
— За то, что соблазнил ее. Или заставил захотеть, чтобы ее соблазнили. Вероятнее всего, второе. Иногда бывает, что люди ужасаются своему проснувшемуся желанию.
— Бывает. Поезжайте домой. Я подумаю, что еще можно сделать.
— Ничего, — произнес Лаксфорд.
— И, тем не менее, я попытаюсь.
Подождав, когда Лаксфорд уедет, он вернулся в дом. Дверь отпер Стоун.
— Я надеялся, что вы давно убрались, — процедил он сквозь зубы. — С нее хватит. Господи, когда я думаю, что сам чуть не купился на этот спектакль, мне хочется биться головой о стену.
— Мистер Стоун, я не поддерживаю чью-либо сторону, — сказал Сент-Джеймс. — Разрешите мне поговорить с вашей женой. Я еще не все рассказал ей о сегодняшнем расследовании, а, мне кажется, она должна это знать. Она имеет право на эту информацию. Вы не можете с этим не согласиться.
Прищурившись, Стоун оценивал слова Сент-Джеймса. Как и Лаксфорд, он выглядел совершенно измученным. Но на лице Ив Боуин, вспомнил Сент-Джеймс, не было и следа усталости. Она была готова провести еще пятнадцать раундов и выйти победителем.
Кивнув, Стоун отступил от двери. Он начал тяжело подниматься по лестнице, в то время как Сент-Джеймс вернулся в гостиную и попытался обдумать, что сказать и как поступить, чтобы заставить эту женщину предпринять хоть какие-то шаги, пока еще не поздно. Он заметил, что на кофейном столике, там, где располагался алтарь миссис Мэгваер, сейчас стояла шахматная
доска. Фигуры, однако, были совершенно необычными. Сент-Джеймс взял в руки двух королей. Один из них изображал Гарольда Вильсона, второй — Маргарет Тэтчер. Он осторожно поставил их на место.— Он заставил вас поверить, что его заботит судьба Шарлотты, не так ли? — Сент-Джеймс поднял голову. В дверях стояла Ив Боуин. Ее супруг стоял сзади, придерживая ее за локоть. — Могу вас заверить, это не так. Он даже никогда не видел ее. Казалось бы, за эти десять лет он мог хотя бы попытаться. Разумеется, я бы этого не допустила.
— Вероятно, он знал это.
— Вероятно.
Она прошла в комнату и села в то же кресло, что выбрала и тогда, в среду вечером. В свете настольной лампы ее лицо выглядело вполне спокойным.
— Он искусный притворщик, мистер Сент-Джеймс, и мне это известно лучше, чем кому-либо. Он может внушить вам мысль, что я затаила обиду на него за те наши отношения и их последствия. Ему хочется, чтобы вы рассматривали мое поведение как реакцию на собственную слабость, в силу которой много лет назад я пала жертвой его неотразимости. И в то время, как ваше внимание сконцентрировано на мне и моем отказе признать изначальную порядочность Дэниса Лаксфорда, он будет совершать закулисные маневры, доводя наши тревоги до нужной ему стадии.
Она положила голову на спинку кресла, закрыла глаза.
— С этой записью он неплохо придумал. Я бы и сама в это поверила, если бы не знала, что он способен на любую низость.
— Это был голос вашей дочери?
— О, да. Это была Шарлотта.
Сент-Джеймс прошел к дивану. Его больная нога казалась пудовой, спина болела от напряжения при перелезании через стену. Для полного комплекта неприятностей не хватало только мигрени. Необходимо было принять решение, и то, с каким нежеланием его тело подчинялось его приказам, говорило ему, как необходимо было принять это решение.
— Я расскажу вам все, что мне известно на данный момент, миссис Боуин.
— И потом уйдете. А мы уж тут сами разберемся.
— Хорошо. Я бы, сказать по совести, и не пытался вам в этом помочь.
— Значит, вы ему верите.
— Да, миссис Боуин, верю. Не могу сказать, что он мне нравится. Не могу сказать, что симпатизирую его взглядам. Я считал бы, что его газету следует стереть в порошок. Но я ему верю.
— Почему?
— Потому что, как он уже говорил, он мог напечатать эту статью еще десять лет назад. Он мог сделать это тогда, когда вы впервые баллотировались в парламент. У него нет причин публиковать эту статью сейчас. Кроме одной — спасти вашу дочь. Его дочь.
— Она не его дочь. Их связывает лишь биологическое родство. Шарлотта — дочь Алекса, — она открыла глаза и повернула к нему голову, не отрывая ее от спинки кресла. — Вы не разбираетесь в политике, не так ли?
— На вашем уровне? Полагаю — нет.
— Так вот, это — политика, мистер Сент-Джеймс. Как я говорила с самого начала, все это ради политики.
— Я так не считаю.
— Я знаю. Вот почему мы оказались в тупике, — она устало махнула рукой в его сторону. — Хорошо, изложите нам остальные факты. А потом уходите. Мы сами решим, что делать, а ваши руки останутся чисты — вы не будете причастны к принятию решения.