Чтение онлайн

В деревню он вернулся на автобусе. По пути они притормозили на заправке, под светящейся сине-белой вывеской. Обычно он не замечал заправочные станции, даже когда на заправках останавливалась его жена, они казались ему само собой разумеющейся деталью пейзажа. Еще не стемнело, но проносившиеся мимо машины шли уже со включенными фарами. Он возвратился из города, где зима выдалась совсем бесснежной, и потому ему особенно бросились в глаза широко раскинувшиеся поля и луга, покрытые тонким слоем снега, на котором выделялись одинокие темные, голые деревья. Они поехали дальше, и он вскоре увидел пелену тумана, окутавшего равнину, точно белый газ. Кое-где над этой пеленой возвышались верхушки деревьев, потом она снова рассеивалась, чтобы опять сгуститься на земле, словно над утренним озером.

Перед тем как опять уехать в деревню, Ашер отправил свои инструменты и маленькую аптечку поездом. Цайнер пообещал забрать их на станции и отвезти к нему домой. Кое-где, снова глядя из окна автобуса, он замечал не снятые предвыборные плакаты,

один раз даже на перевернутом стенде. Казалось, будто это последнее напоминание о спортивных соревнованиях или цирковом представлении, спортсмены или циркачи поехали дальше, оставив после себя следы, которые никто не потрудился уничтожить, потому что они никого уже больше не интересовали. Когда почтовый автобус остановился у трактира, Цайнера не оказалось. Ашер взял свой багаж, подождал и через площадь направился к доктору.

Когда он позвонил, доктор как раз собирался уезжать, а поскольку тот предложил отвезти его домой, Ашер сел в машину…

В сенях громоздились посылки, которые он отправил железнодорожной почтой, печь в кухне затопили, а вскоре пришел и Голобич, чтобы подбросить дров и сообщить ему, что у Цайнера сломался мотор, но они позвонили в трактир в Гляйнштеттене, чтобы сын вдовы забрал его на машине.

— А вы знаете, что колодец замерз? Если вам нужна вода, придется спуститься к соседу, я оставил для вас канистру в сенях.

— Хорошо. Передайте сыну вдовы, чтобы он меня больше не ждал.

Ашер сунул ему деньги в карман, а Голобич притворился, что ничего не заметил.

Старый сосед с сыном как раз выгружали железобетонные трубы. Заметив приближающегося Ашера, они с еще большим рвением принялись за дело, но едва он к ним обратился, как они положили трубы на землю и ответили на все его вопросы. Старик был среднего роста, с бородой, и почти все время улыбался. На нем был серый рабочий халат, черная шляпа с широкой зеленой лентой; сын был коренастый, с широким, круглым лицом и большими руками. Он провел его в дом и разрешил налить канистру. Тем временем в дверь постучали. Вошли двое из добровольной пожарной дружины, чтобы предложить билеты на бал пожарных. Старший из них, маленький человечек, у которого явно не хватало зубов, был пьян, шатаясь, бродил по кухне и, наконец, положил билеты на стол. Он был в униформе, в то время как другой, тихий толстяк, пришел в рабочем комбинезоне. Он предложил Ашеру купить большой плакат с крупными красными буквами, а когда тот отказался, пьяный схватил его за грудки и принялся объяснять, как он будет тушить дом соседа. Внизу в лощине есть пруд, примерно в двухстах метрах от дома. Они, мол, протянут по лощине рукав и подсоединят к нему насос. Важно знать, что именно горит. Если, например, загорелась хозяйственная постройка, то сначала нужно спасать жилой дом. Нужно следить, чтобы огонь не перекинулся на другие здания, поэтому самое разумное — предоставить горящую хозяйственную постройку ее судьбе и попытаться отстоять остальные. Толстый пожарный тем временем продал крестьянину два билета, Ашер тоже купил у него билет на бал, однако пьяный хотел продать старику еще два.

— Они ничего не купят, — сказал молодой крестьянин.

— Ах, так? А если дом загорится? Тогда разве не будете Бога благодарить, что у вас поблизости пожарная дружина? — горячился он, размахивая руками, а потом вдруг спросил у юноши, не он ли застрелил под Рождество лису.

Он-де об этом слышал. Крестьянин нырнул в соседнюю комнату и вернулся с очень красивой лисьей шкурой. Она доставала пожарному от подбородка до пяток, хвост у нее был большой и пушистый. Пожарник накинул ее на шею как боа и принялся расхаживать по кухне, вновь начав распинаться о пожаре. Между тем вернулись старый крестьянин с женой. Стараясь не смотреть на пожарного, старушка стала поливать белую примулу в горшке на подоконнике. «Она цветет и зимой», — сказала она, заметив, что Ашер за ней наблюдает.

Ашер с полной канистрой воды стоял у плиты и кивал. Старушка села за стол и продолжала ворчать, что вот, мол, трактор-то по-прежнему стоит у ворот, словно заставляя сына вновь взяться за работу. Пьяный пожарный тем временем обнял старого крестьянина, который только что вернулся из амбара. Униформа пожарника тотчас покрылась белыми пятнами муки. Кепка у него сползла на одно ухо, и только когда сын крестьянина купил у него еще один билет, он снял с себя лису, положил на кресло, перекинув через спинку, и ушел вместе со вторым пожарным. Ашер немного позднее тоже отправился восвояси.

На кухонном столе стоял микроскоп. В сундучке он обнаружил еще стекла с препаратами, которые, разобрав все вещи, стал разглядывать, с удивлением осознавая, что в городе ни разу о них не вспомнил. Он потерял к ним всякий интерес. Он рассматривал лягушачью кровь, радиолярии, губки, морской планктон, красные водоросли, морские водоросли, мшанок и частички растений, однако ощущал, что процесс разглядывания его больше не увлекает. В свое время, после большого перерыва впервые рассматривая препараты и воскрешая в памяти знания, он почувствовал прежнее любопытство. Но теперь он созерцал препараты, словно прощаясь. Может быть, когда-нибудь ими заинтересуется дочка, подумал он. Он убрал стекла в сундучок, запер его на замок, закрыл микроскоп и полистал гистологический атлас. Однако он больше не хотел видеть эти иллюстрации на страницах книги отрешенными от тех, других картин, что открывались ему под микроскопом. Он испытывал большое желание с кем-нибудь сейчас поговорить. Он подумывал пойти в магазин, но потом

решил, что не стоит: было уже темно, вдруг он там никого не застанет? Он сложил в рюкзак лекарства и часть медицинских инструментов. Завтра он пойдет в Вуггау. А потом в Хаслах, а потом в Санкт-Георген, а потом в Томбах. Ему показалось, будто он должен наверстать что-то давно упущенное. В кладовке он нашел початую бутылку сливовицы, и тут ему пришло в голову согреть чаю и выпить с чем-нибудь покрепче. Он налил в чашку кипятку, положил чайный пакетик и стал ждать, пока заварится чай. Потом он размешал в чашке сахар, подлил сливовицы и выпил.

Днем он теперь частенько разговаривал со стариками, коротавшими время на кухне. Иногда кухня представляла собою одновременно спальню (потому что в ней стояли супружеские постели), столовую (со скамейкой в уголке и обеденным столом), помещение, в котором вся семья смотрела телевизор, и ванную комнату (тогда над раковиной висело зеркало, а на этажерке лежали помазок и зубная паста).

Однажды его вызвал Цайнер, потому что его отцу, мирно наслаждавшемуся в постели послеобеденным сном, упала на голову печная труба и довольно сильно поранила. Когда он вошел, в комнате пахло углекислым газом. Окна уже отворили. Это было большое помещение с дощатым полом. Там, где трубу снова вставили в стенной проем, на стене остался след сажи. Маленький старичок лежал в постели с окровавленным полотенцем на лбу. Ашер обработал рану, пока вокруг толпились взволнованные домочадцы. Он охотно заботился о старичке, с радостью отдаваясь хлопотам о больном.

Сыну трактирщика из Санкт-Ульриха в городе вырезали паховую грыжу, рана загноилась, поэтому ему предписали после выписки из больницы принимать ванны с ромашковым отваром. Когда Ашер вошел, трактирщик велел сыну показать ему рану, и сын послушно разделся. Только вышел при этом из трактирного зала в сени.

И наконец, хозяйка одного крохотного кабачка сама обратилась к нему, поведав, что ее мучает боль в горле и лихорадка. Когда Ашер предложил сделать ей укол, она, не задумываясь, тут же задрала платье, опершись рукой о столешницу. Однако никто из посетителей не отпустил ни одной скабрезной шутки, и Ашеру показалось, что происходящее совершенно их не волнует.

Так прошло несколько дней.

В течение дня все казалось таким близким; крестьянские дворы, которые обыкновенно чудились островками в бескрайнем море, вдруг обрели ясные, четкие очертания, вместе с каждым телеграфным проводом, каждым окном. Вечером Ашер наблюдал вдалеке белоснежные снегопады, обрушивавшиеся из туч на горные хребты и напоминавшие завихрения смерчей. Издалека метель представляла собой беззвучное зрелище. Потом быстро сгустились сумерки. Горы окутывала пелена тумана, и только внизу, в долине, проселочную дорогу и несколько домиков по-прежнему ярко освещало солнце. Наконец, пошел снег. На землю стали медленно опускаться большие, плотные снежинки, и созерцание их плавного полета успокаивало, убаюкивало.

На следующее утро вокруг дома возвышались белоснежные сугробы, вершины холмов заливало ясное солнце. Ашер проснулся не сразу, спросонья дважды тянулся за одной и той же вещью, и только усилием воли стряхнул с себя сон. Он собирался позвонить жене из магазина, а потом решить, как быть дальше.

Подходя к магазину, он увидел, как несколько малознакомых крестьян кинулись к своим машинам. Спросив у развозчика молока, в чем дело, он получил ответ, что мелкий крестьянин, с которым он был знаком и фамилию которого развозчик по просьбе Ашера повторил — «Люшер», застрелил троих человек. А он, мол, сейчас едет в Оберхааг, хочет посмотреть, что случилось. «Хотите, подвезу вас?» — предложил он Ашеру. Ашер взобрался на прицеп, неудобно скорчившись в углу, и вцепился в бортик. Льдистое небо у них над головами, подобно огромному зеркалу отражало свет, гладкий снег тоже переливался. В прицепе болтались два молочных бидона развозчика, Ашер схватил один из них и уселся на него верхом. Второй катался туда-сюда по всему прицепу — молочник ехал быстро. Под светлым небом мимо пролетали каштаны с белоснежными стволами и ветвями, белые телеграфные столбы и белые заиндевевшие провода, а когда они въехали в тень, на небе заметно проступили облака. Потом трактор, подскакивая, с грохотом покатил под горку, по неасфальтированной дороге, и только на равнине снова выехал на более гладкий участок. Ашер надел перчатки, но руки его все же замерзли как лед, да и лицо пощипывало от холода. Они проехали Унтерхааг, потом — Оберхааг, и Ашер вспомнил, что он уже бывал в этих деревнях, когда вскоре по приезде отправился с Цайнером на фазанью охоту. В этих крохотных местечках только и было, что ряды одинаковых домиков вдоль федеральной трассы и скрывавшиеся за ними поля и луга. Издали над крышами домов виднелась поблескивавшая на солнце колокольня. Развозчик молока свернул с дороги. Их тут же встретили жандармы в длинных плащах и с автоматами наперевес. Знаками они приказали им остановиться. Плащи доходили им до лодыжек, к проезжим они обращались громко и взволнованно. Повсюду толпились любопытные в рабочей одежде, в шапках и шляпах, по большей части группами, пряча руки в карманы и покуривая. Другие прислонились к тракторам, словно устроившись поудобнее и приготовившись ждать долго. И мужчины, и женщины в большинстве молчали, лишь изредка кто-то что-то выкрикивал, обращаясь к другой группе. Развозчик молока затормозил, оставил трактор на обочине и вместе с Ашером двинулся к двухэтажному дому. Ашеру бросилось в глаза, что ставни в доме были захлопнуты, и оттого складывалось впечатление, что он необитаем.