Тихий океан
Шрифт:
Он прервал беседу, а поскольку Ашер не сразу это понял, он, взявшись чистить лошадь, оттеснил его в сторону, как будто он ему мешал.
За конюшней находился коровник, тоже чистый и ухоженный. Это было длинное, душное помещение. Рядом с коровником возвышались две силосные башни, под навесом стояли два трактора и лежали сельскохозяйственные инструменты. Жилой дом, решил Ашер, построен сравнительно недавно, лет десять тому назад, а вот кухня обставлена совершенно непритязательно. Ашер и прежде видел такое в домах других зажиточных фермеров: на комфорт мало кто обращал внимание. Люди побогаче тоже привыкли жить просто и скромно обставляли дома.
Тем временем журналисты успели взять интервью. Он натолкнулся
32
Ферма Люшера состояла из жилого дома, полускрытого высокими ореховыми деревьями, и двух хозяйственных построек поменьше, вероятно, хлева и гумна. Хлев, как и дом, был выкрашен желтой краской, на одном из окон стояла забытая мухоловка. Когда к жене Люшера заявились журналисты, она вместе с его матерью работала во дворе. Мать была невысокая, во время разговора она стояла подбоченившись и выставив вперед ногу. У нее были подвижные брови, с каждым словом они то сходились, то приподнимались, то снова опускались, словно жили своей собственной жизнью. Но двигалась она медленно и неторопливо, да и взгляд ее выражал озабоченность. Напротив, жена Люшера была выше ростом, плотная, у нее были темно-русые волосы, и носила она, так же, как и ее свекровь, свитер, косынку и передник. Ашер поздоровался с женщинами, те, в свою очередь, пожелали ему доброго утра, тут с ними поздоровались и журналисты, показав удостоверения и представившись. Первой заговорила старуха. Она не опускала глаза перед журналистами, а наоборот, пристально всматривалась им в лицо, словно искала повод поспорить. Голос у нее дрожал, но Ашеру показалось, будто она действительно говорит, что думает.
Ее сына-де всегда надували. Он ведь все это совершил не из-за каких-то там трех тысяч шиллингов.
— Он просто не вынес, когда его в очередной раз провели, и решил бороться даже за такую маленькую сумму, — сказала она.
Журналисты молча записывали все, что она говорила, и старуха, заметив это, совсем растерялась. Он-де не одну неделю «убивался, оттого, что они с ним что хотели, то и делали», продолжала она. Перед тем как похитить ружья, Люшер, мол, сказал сыну, «не позволяй товарищам тебя использовать, а то будет, как со мной».
Нормальный человек, перебила ее невестка, смекнувшая, что, если она изловчится, сумеет помочь мужу, нормальный человек разве может «средь бела дня» так просто взять, да и застрелить кого-нибудь? Да еще при том, что дома у него все путем.
— Я не могу себе представить, — неожиданно сказала она, — что ему дадут большой срок, а другие легко отделаются. Тогда я все глаза выплачу.
Когда рано утром к ней пришел бургомистр с известием, что ее мужа арестовали югославы и что он сдался, она-де испытала облегчение, и только теперь понимает, какой позор, какое горе на нее обрушились. Старуха тотчас заплакала.
Если поначалу Ашеру казалось, что жена Люшера заплакала, чтобы избавиться от необходимости что-то кому-то объяснять, то сейчас она плакала искренне. Достаточно было самой малости, чтобы беспомощность перешла в отчаяние.
В углу двора на снегу стояла маленькая железная печка. Вокруг, переваливаясь, бродила стайка уток, на снегу валялись куски хлеба. Ашеру захотелось уйти от журналистов. Сначала один оказался полицейским в штатском, потом они стали задавать вопросы. Все ответы они записывали. Один из них был лысый, маленький, подвижный, другой — темноволосый, полноватый, в роговых очках. По дороге лысый отпускал циничные замечания, а другой неизменно разражался взрывом хохота. Вчера-де ему пришлось и в домах жертв, и в доме убийцы искать фотографии, и его как следует выругал жандарм. Жена Люшера дала ему фотографию мужа, и,
едва показав, хотела отобрать, но ему удалось ее переубедить.— Да, знаю, я эту фотографию сегодня видел, — подхватил другой.
— Вы нас сейчас, конечно, презираете, — вдруг сказал первый журналист, обращаясь к Ашеру.
Они прошли мимо двора, в котором стояла красная пожарная машина.
— Вот так всегда, с одной стороны, они хотят все знать, а с другой стороны, нас презирают, — словно оправдываясь, добавил он.
— Будь воля читателей, нам пришлось бы сообщить все до мельчайших подробностей. И чем отвратительнее детали, тем они читателям интереснее.
33
К обеду внезапно распространилась весть, что жандармы привезут Люшера в деревню. Ашер как раз хотел отправиться домой. Еще не поздно было пойти пешком, но нужно было поторопиться: перспектива быть застигнутым темнотой на дороге его мало привлекала. Может быть, ему удастся доехать на попутной машине до Вуггау, а там уж он решит, как добраться до дома. Кроме того, ему придется еще натопить печь и, может быть, посидеть полчаса в ресторанчике при магазине. Он пообедал в трактире и шел по деревне, когда его окликнул один из тех, с кем он вчера пил пиво за одним столом.
— Пойдемте, — пригласил он, — его сейчас привезут на допрос в здание местного совета.
Здание местного совета располагалось при въезде в деревню, между кладбищем и маленьким светло-желтым домиком с вывеской «Оберхаагский холодильный склад». Напротив красовалась новостройка — отделение Райффайзенбанка. Когда он подошел поближе, у входа уже собралась толпа: мужчины в рабочих комбинезонах, женщины в передниках, некоторые в черных пальто и платьях, с платками в руках. Попадались среди зевак и дети. Было по-прежнему тепло и солнечно, словно уже наступил март, когда последний снег совсем растает, — Ашер с нетерпением ждал прихода настоящей весны. Некоторые мужчины взобрались на тракторы, кое-кто выглядывал из окон и из-за заборов, а вход в местный совет охраняли двое жандармов.
— Смотрите-ка! — воскликнул его знакомец, обрадовавшись, что оказался прав. — Недолго ему оставаться безнаказанным!
Бургомистр вышел из здания местного совета и заговорил со стариком, который снял шляпу и прижал ее к груди. В это мгновение Ашер заметил председателя производственного совета шахты. Тот стоял всего в нескольких шагах от Ашера и улыбнулся, когда его увидел.
— Ну, что вы скажете? — обратился он к Ашеру.
Он подождал, пока Ашер пожмет ему руку, а потом снова повернулся к улице, не сводя глаз с въезда в деревню.
— Вы его знали? — спросил Ашер.
— Кого? Люшера? Вы говорите так, будто он уже умер.
Ашер и в самом деле думал о нем как о человеке, которого уже нет в живых. В тот миг, когда он совершил преступление, он словно перешел в иную сферу существования, чуждую для всех остальных. «Каким он был?» — спрашивали журналисты, точно он уже умер. Заработал обычный механизм. Его жизнь прервалась со смертью троих людей, которых он застрелил. Казалось, что он всех перехитрит, если выйдет на свободу и возобновит свою прежнюю жизнь. Никто больше не захочет принять участие в его судьбе. Конечно, все будут знать, что он сидел в тюрьме, все будут воспринимать это как нечто настолько естественное, что просто перестанут удивляться, думал Ашер.
— Он одиночка, — сказал старик. — Когда с кем-нибудь обходились несправедливо, как потом с ним, он и в ус не дул, другие-то в его глазах не такие законопослушные, как он, вот он и считал, что они свои несчастья заслужили. Он думал, что в мире все устроено как надо, вот только на него вдруг обрушилось такое несчастье. Поэтому и попытался восстановить порядок.
Он зажал в зубах деревянный мундштук и закурил.
— А теперь он сам видит, что происходит. Он этого не поймет.