Чтение онлайн

Он вытянул руку, указывая на въезд в деревню.

— Вон его везут.

Ашер увидел, как в деревню въезжают зеленые, лакированные жандармские автобусы-«фольксвагены». Не сбавляя скорости, они подъехали к зданию местного совета и резко затормозили. Открылись дверцы, и по ступенькам поспешно спустился щуплый человек в рабочем комбинезоне, с крупным орлиным носом и расчесанными на пробор волосами. Он был в наручниках, его окружали несколько жандармов в плащах. Не успел он выйти из автобуса, как кто-то выкрикнул: «Повесить его!», — а женщины в черном заголосили и зарыдали. Люшер злобно покосился на них, а потом скрылся в здании местного совета.

Ашер не в силах был осознать, что этот человек совершил три убийства, он производил впечатление затравленного и неловкого, двигался размеренно, а в лице было что-то, вызывавшее сострадание. Женщины в толпе рыдали, Ашер неожиданно узнал худое лицо приходского священника. В синей шляпе с узенькими полями, в демисезонном пальто, он стоял среди любопытных, согнув в локте руку, словно сжимая под мышкой портфель.

Его откинутая назад голова напоминала голову какой-то птицы. Когда кто-то обратился к нему, он повернулся и пожал руку плачущей женщине. Тем временем жандармы провели в здание местного совета мать и жену Люшера. Поднимаясь по лестнице, жена закрыла лицо руками, но, как показалось Ашеру, лишь для того, чтобы не видеть зевак.

Старик показал мундштуком на Местный совет и предложил:

— Пойдемте.

Они направились в трактир, располагавшийся наискосок от местного совета, и председатель подошел вместе с ним к стойке и взял кружку пива.

— Ребенком я больше всего страдал оттого, что меня здесь презирали, даже не столько меня, сколько моего отца… — начал он.

Он на минуту замолчал и отпил большой глоток.

— Мы были не в силах это переломить. Вот мы и начали презирать себя самих и всех, кому выпала такая же судьба. И многие до сих пор не изжили это презрение к себе, очень многие. Раньше батраки и служанки спали у фермера на чердаке или в хлеву, а женатому батраку на всю семью выделяли домик виноградаря. А вы только посмотрите, где эти домики: чаще всего — на самых крутых склонах. Если виноградарь и владел участком земли, то уж точно наихудшим. И сегодня мелкие фермеры выбиваются из сил, возделывая крошечные участки на крутых склонах, и сегодня фермеры позажиточнее служат для них предметом зависти. Крестьяне, владевшие землей, всегда считали батраков идиотами. Они смеялись над их глупостью, а на самом деле их вполне устраивало, что они такие глупые. Когда хозяева нуждались в рабочих руках, батракам запрещалось ходить в школу, когда им исполнялось двенадцать-четырнадцать лет, они начинали гнуть спину наравне со взрослыми. Конечно, встречались хозяева похуже и получше, конечно, обращались с ними не всегда жестоко, но в сущности все было едино. Батраков всегда презирали. Когда они напивались, над ними издевался и стар, и млад, а над пьяным крестьянином только безобидно подшучивали. Батрак не имел права давать хозяину совет, если его о том не спрашивали, а ими самими фермеры командовали как хотели: сделай, подай, принеси, — на них так и сыпалось. Люшер тоже испытал это на себе. При этом он чтил закон. Ему еще в школе внушили, что закон сильнее его. Если сам он будет поддерживать закон, значит, ничего плохого с ним не случится, думал он. Я часто задавал себе вопрос, что сделало местных жителей такими послушными и сговорчивыми, и думаю, это их маленькие земельные наделы. Стоило дать виноградарю даже крошечный участок земли, как он сразу менялся. Не было ни одного мелкого крестьянина, бедняка из бедняков, который бы не цеплялся изо всех сил за свой крохотный надел, ни одного, кто, получив клочок земли, не ценил бы его превыше всего на свете. Только теперь, когда они стали работать в городах, на заводах, они начинают прозревать.

Он допил пиво и пожал Ашеру руку. Потом, толкнув стеклянную дверь, вышел на улицу и исчез в толпе.

Поскольку было уже поздно и возвратиться домой пешком до наступления темноты он не успевал, Ашер собрался было еще раз заночевать в деревне, но, распрощавшись с председателем производственного совета, он встретил жандарма, с которым познакомился на свадьбе сына Хофмайстера и который впустил его в дом убитого Хербста. Люшера только что увезли, через несколько дней полиция приедет осматривать место преступления, сообщил он в трактире. Он по-прежнему был в униформе и едва держался на ногах от усталости: прошлую ночь он почти не спал, дежурил у двора Люшера, на случай, если бы тому пришло в голову спрятаться дома. Форменную фуражку он положил на стол донышком кверху и сидел, подперев рукой щеку. Он не стал пить, только выкурил сигарету и немного передохнул, прежде чем отправиться домой. «Если хотите, я вас отвезу», — обратился он к Ашеру. После чего резко поднялся и впереди Ашера двинулся к своей машине. Это была видавшая виды зеленая «симка», на переднем сиденье лежал мешок соевой муки. Жандарм, кряхтя, тяжело опустился на водительское сиденье, перевалил мешок на заднее и открыл Ашеру дверцу. Сначала они ехали молча. Жандарм неподвижным взглядом следил за дорогой, уставившись в лобовое стекло, и помалкивал. Потом он вдруг принялся рассказывать о Люшере.

— Знаете, все это было очень неприятно, — признался он. — Я ему не сочувствую, но, будь моя воля, не стал бы его караулить, в конце концов, я же его знал.

Он посмотрел в зеркало заднего вида, остановился, пропустил другую машину и свернул в Вуггау. Люшер-де отрицал, что имел намерение застрелить своих жертв, снова начал он. Солнце еще не успело сесть, и на севере перед ними внезапно открылись высокие заснеженные горы, облитые необычайным желтым светом, с теряющимися в белых облаках вершинами, — а весь остальной ландшафт уже погружался в сумерки. Жандарм снова закурил, открыл маленькую форточку у руля, и через нее с шумом ворвался воздух. Он-де сказал, продолжал жандарм, что раскаивается в совершенном, но сделанного не воротить. Потом его допросил

обер-лейтенант, — жандарм назвал фамилию. Этот обер-лейтенант — спокойный, уверенный в себе человек, который, в отличие от прочих жандармов, не знал Люшера. Еще когда Люшера только привели на допрос, у всех возникло чувство, что он не станет запираться. Обер-лейтенант проводил допрос умело, когда нужно, кивал, завоевал его доверие и чаще всего делал вид, будто понимает Люшера. А потом внезапно задавал вопросы, которые ставили Люшера в тупик. При каждом его ответе обер-лейтенант опять-таки кивал или с сомнением качал головой, и поэтому Люшер всякий раз мог понять, как воспринимаются его показания, и начинал говорить не так скованно.

Жандарм затормозил у трактира в Вуггау и попросил Ашера минутку подождать: он только заберет ящик пива. Ашер кивнул, и жандарм вышел. В лесопильне на берегу Заггау кипела работа, и Ашер из машины мог видеть, как древесные стволы небольшим краном поднимают в лесопильный цех, зажимают в механизме и пропускают через пилораму. Ствол выходил с другого конца, уже разрезанный на доски, и двое рабочих укладывали доски штабелями. Через некоторое время вернулся жандарм с ящиком пива, поставил его в багажник и снова сел за руль. «Всюду расспрашивают о Люшере», — сказал он, включая зажигание. Он с озабоченным видом развернулся, не отрывая глаз от заднего стекла. Ашер сказал, что на дороге никого нет.

— Спасибо, вижу, — откликнулся жандарм и выпрямился на сиденье. Теперь дорога шла круто в гору.

— Обер-лейтенант действительно проводил допрос умело, — повторил жандарм.

Он улыбнулся, словно разговаривая сам с собою и еще раз мысленно переживая всю эту сцену. Когда Люшер стал уверять, что, мол, не имел намерения убить Эггеров и Хербста, обер-лейтенант возьми да и спроси: правда ли, что он прицелился, но ружье выстрелило само? Люшер сказал, все дело, мол, в том, что у него дрожали руки. Тогда обер-лейтенант спросил, неужели такое повторилось трижды, и Люшер ответил, что сам уже не осознавал, что делает. Это обер-лейтенант велел занести в протокол.

У забора стояли двое мужчин и разговаривали, однако, узнав жандарма, прервали беседу и махнули ему рукой. Жандарм в знак приветствия тоже поднял руку. С другой стороны, продолжал жандарм, допрашивать Люшера было чрезвычайно тяжело. Он бросил взгляд на часы. Он сильно волновался, а по временам был просто не в себе. Несколько раз он принимался ожесточенно жестикулировать и раз или два обозвал своих жертв негодяями, и тогда обер-лейтенант напоминал ему о необходимости вести себя прилично. Однако Люшер пропускал эти напоминания мимо ушей и пытался убедить всех в том, что жертвы-де его обманули. Он, мол, всегда только гнул спину и исправно платил, а другие забирали себе прибыль, а его еще и высмеивали. Затем обер-лейтенант спросил его, до чего же дойдет страна, если за долг в несколько тысяч можно будет безнаказанно убивать людей, и Люшер тотчас же спросил:

— А долг в несколько тысяч, — это какой именно?

— Я только пытаюсь установить, как все произошло, — ответил обер-лейтенант.

Он подождал, пока Люшер не успокоится, и перешел к выяснению «обстоятельств совершения преступления», как назвал это жандарм. Они доехали до первого большого, поросшего лесом холма, и дорога какое-то время шла по его широкой вершине. Внизу виднелись холмы поменьше, на них — домики, из каминных труб шел дым.

— Хорошая погода продержится долго, — сказал жандарм.

— Да, прямо весна, — откликнулся Ашер.

— Вот только темнеет рано, — вставил жандарм.

Облака растворились в сумерках.

— У меня такое чувство, — продолжал жандарм, — что Люшер, пока был в бегах, придумал себе такую легенду, что, мол, все забыл.

Он показал на допросе, что якобы только от югославского майора узнал, будто убил троих человек. Но он-де ничего не помнит об этом, и все из-за «жути». Под «жутью», как сказал Люшер обер-лейтенанту на допросе, он имеет в виду «смертельный страх», оттого он, мол, и «убежал в холодном поту». В конце концов, он показал, что помнит следующее: застав Эггера в винном погребе, Люшер быстро подошел к нему. Вдруг раздался выстрел, и Эггер упал мертвым, а Люшер кинулся было бежать. Тут на него набросилась жена Эггера с криком: «Мерзавец!», — и он оттолкнул ее прикладом. Тут раздался второй выстрел, и женщина тоже упала, — а для Люшера все было кончено, ведь он лишил жизни двоих. Но здесь обер-лейтенант остановил его и спросил, как же это он, увидев двоих убитых, потом еще направился к Хербсту. «Я не осознавал, что делал», ответил на это Люшер.

— И все-таки вы зарядили ружье в третий раз, — напомнил ему обер-лейтенант, и тогда Люшер повторил все, что сказал до этого. Какое-то время все молчали, а потом Люшер сказал, что ему стало так жутко, что он сам не знал, что делает. Обер-лейтенант подумал и спросил, испытывал ли он раньше приступы страха, и Люшер ответил:

— Да, еще какие — жуть просто до костей пробирала.

Вот и тогда, Люшер имел в виду — накануне, в день убийства, «страх его обуял», «даже руки и колени дрожали». Смертельный страх, врагу не пожелает. Почему, спросил обер-лейтенант, но у Люшера не нашлось никакого объяснения. Вместо этого Люшер сообщил, что вернулся в кассу конного завода и заявил, что его партнеры не хотят показывать договоры, но он-то знает, что был заключен договор, и думал, что своих партнеров он только попугает, и тогда они покажут ему договор. Обер-лейтенант не стал вникать в эти обстоятельства, а только спросил, как все происходило в доме Хербста. Он, мол, распахнул дверь стволом, увидел, как Хербст «сидит, а потом, падает», ответил Люшер.