Тихий океан
Шрифт:
— Идите домой! Нечего здесь смотреть! — крикнул один из жандармов.
Никто не обратил внимания на этот призыв. На закрытой садовой калитке висела табличка «Школа верховой езды М. Хербста». Два жандармских автобуса-«фольксвагена» были припаркованы в снегу под деревом.
Двор испещряло множество желтоватых следов. Внизу, на равнине, было теплее, чем наверху, на холмах, снег время от времени с мягким шорохом опадал с ветвей, у двери хлева вытаяла большая лужа. За лужей о чем-то совещалась группа жандармов. Ашер заметил, что развозчик молока не пошел вслед за ним во двор, а остался снаружи, у калитки, вместе с каким-то человеком.
— Сюда нельзя, — сказал один из жандармов.
Прямо по луже он подошел к Ашеру.
— Если хотите,
Жандарм был высокий, полный, с носом, похожим на грушу. Цвет лица у него был нездоровый, как будто он не спал всю ночь, но взгляд — живой и острый; он бесцеремонно пристально оглядел Ашера с головы до ног. Ашер снял с плеча рюкзак.
— Что вы здесь делаете? — спросил жандарм.
Ашер расстегнул рюкзак и показал ему содержимое.
— Я врач, — сказал он.
Жандарм заглянул в рюкзак.
— Спасибо, доктор нам больше не нужен, — отрезал он.
— Я хотел узнать, что случилось, — пояснил Ашер, затягивая шнуры рюкзака и забрасывая его на плечо.
Он не знал, стоило ли сюда являться, он только во что бы то ни стало хотел выяснить, что тут произошло.
— Ну, и что вы рветесь в дом? — спросил жандарм. — Вам там делать нечего.
И он повернулся к другим жандармам, которые по-прежнему стояли возле лужи и разговаривали.
— Подождите, — велел он, ступая по луже, вернулся к остальным и обратился к унтер-офицеру. Ашер узнал унтер-офицера в лицо, он видел его на свадьбе, даже перемолвился с ним несколькими словами, но он тогда ему не очень запомнился. Он был невелик ростом, приземист и так медлителен, что казался необычайно равнодушным. Теперь Ашер вспомнил, как унтер-офицер танцевал на свадьбе. Танцор он был ловкий, а за столом все посматривали на него с почтением, поскольку он был не очень-то разговорчив, то и дело спрашивали его о том-о сем и вопросительно заглядывали ему в лицо, пытаясь узнать его мнение. Он с сомнением смотрел на Ашера, не переступая лужу. На нем была жандармская фуражка, обтянутая нейлоном, и прорезиненный плащ с поясом. Наконец, он по луже шагнул к Ашеру, не сводя с него глаз. Судя по выражению его лица, он вспомнил, что встречал Ашера прежде, но силился припомнить, где именно. В конце концов, его, по-видимому, осенило, его прежняя угрюмость исчезла, и он стал время от времени посматривать себе под ноги. Жандарм, который его привел, остановился и вытянулся по стойке «смирно», будто охранял дом. Однако при этом не спускал с Ашера глаз.
— Вы хотите войти в дом? — спросил унтер-офицер.
— Да.
— Вы врач? Это мне передал жандарм. Я и не знал.
Он повернулся и велел Ашеру следовать за ним.
— Помощь там оказывать уже некому, — добавил он.
Двое жандармов, стоявших у двери, ждали, что будет дальше.
— Пропустите доктора, — приказал унтер-офицер, потом обернулся к Ашеру и предупредил:
— Когда захотите выйти, постучите!
Он поднес руку к козырьку фуражки, и Ашер, хотя и знал, что жандарм всего лишь сделал рутинный жест, почувствовал себя польщенным. Дверь дома была выкрашена зеленой и белой краской. Ашер вошел. Сквозь три маленьких окошка над одной из дверей, которые вели из сеней вглубь дома, проникал свет, поэтому Ашер толкнул эту дверь. Прямо перед ним выросла фигура часового, заслонявшего вход в комнату (за его спиной смутно виднелись только вторая дверь, кухонная лампа и коричневые обои на стенах).
В полутьме глаза часового скрывал козырек фуражки. Потребовав у Ашера назвать имя и род занятий, он пожал плечами и посторонился. На плече у него висела закинутая за спину винтовка, однако вид при этом был довольно мирный и уж никак не воинственный.
Кухня, открывшаяся взору Ашера, была небольшая. У стола с пластмассовой столешницей стояла деревянная скамейка. На ней полулежал человек, голова которого была укутана прозрачным полиэтиленовым пакетом. Там, где, вероятно, находилось лицо, пакет был запятнан кровью. Внимательно рассмотрев убитого,
Ашер понял, что он не лежит, а все еще сидит, вот только склонившись в сторону, бессильно свесив левую руку до полу, а правую прижав к груди, так что виднелись несколько пальцев. Под головой натекла большая, темная лужа крови, а рядом с ней растекалась другая, поменьше, водянистая. Рядом со скамьей стояли домашние тапочки, на столе лежал нож для масла, брошенный среди клочков бумаги, на которых как будто рисовали дети, а потом оставили на столе, потеряв интерес к рисункам.Ставни были закрыты, поэтому в комнате царил полумрак. Дешевые узорчатые занавески кто-то сдвинул в сторону, на одном из подоконников примостился утюг. На нижней половине окон, как Ашер часто видел и у пожилых горожан, висели коротенькие занавески. В углу на стуле он заметил стопку детского белья, чуть дальше рядом с диванной подушкой лежала шляпа. Под столом валялся листок бумаги с каким-то рисунком. На стене висело маленькое распятие, под ним — стеклянный флакончик, из которого торчали ветки. Кровь забрызгала даже дверь, на ней еще виднелись нестертые капли.
— Жена показала, что он ворвался с ружьем в руке, — сказал жандарм. — Выстрелил ее мужу в голову. Двое детей сидели с ним вместе за столом, а она у плиты варила кофе. Люшер, такова фамилия убийцы, после этого бежал, вероятно, пересек границу и — в Югославию.
— Вы его знаете? — спросил Ашер.
— А как же, — откликнулся жандарм.
У него-де было прозвище «брючник», потому что его дед шил кожаные штаны для штирийских костюмов. Он немного подумал. А отец его, получив повестку в, как он выражался, «гитлеровскую армию», утопился в колодце. Сын же был известен как «фанатичный поборник справедливости».
Теперь он точно решил вдоволь наговориться. Вероятно, он был рад, что может хоть с кем-то перемолвиться словом. По-видимому, здесь, в кухне, он провел с убитым не меньше часа и все это время вынужден был разглядывать мебель и застреленного. Ашеру было интересно, хорошо ли он знал убитого. В свете кухонной лампы он заглянул под козырек его фуражки. Лицо у жандарма оказалось длинным, морщинистым и загорелым, как у человека, привыкшего много бывать на солнце. От его плаща исходил запах нафталина, видимо, плащ ему приходилось надевать не часто.
Люшер судился с убитым и супружеской парой, которую он застрелил первой, и проиграл дело в суде, поведал жандарм. Он явно радовался, что может с кем-то поделиться. Спор разгорелся по поводу двух тысяч восьмисот шиллингов, а все из-за школы верховой езды, которую Люшер основал вместе с двумя приятелями. По условиям договора, ему причиталась доля прибыли от продажи выращенных лошадей. Но потом он рассорился с компаньонами, вышел из дела и потребовал деньги, которые вложил.
Жандарм слегка сдвинул фуражку на затылок, как будто ему стало жарко. Волосы надо лбом у него были густые и длинные, и, приподняв фуражку, он закинул их назад. При этом он, не прерывая своего рассказа, взглянул на Ашера так, словно был взволнован. Но Ашер понимал, что это всего лишь продиктовано правилами служебного поведения.
А кроме того, продолжал жандарм, Люшер настаивал на возмещении затрат на постройку забора, для которого он, кстати, поставил свои собственные пиломатериалы. Вложенные средства ему вернули, а деньги за забор — нет. Когда вскоре после этого продали лошадь, он потребовал свою долю, так как, по его мнению, ему не полностью компенсировали расходы. Но в этом ему было отказано.
— Он и в суд обращался, и в Палату. Под конец над ним уже стали смеяться, — закончил жандарм.
Ашер молчал. Они оба стояли над убитым, не сводя с него глаз. В сущности, смерть совершенно непостижима. Она приходит как нечто само собою разумеющееся, и все-таки это было самое непонятное и чуждое из всего, что он знал. Каждый раз, глядя на мертвого, он ощущал странное оцепенение, в котором хотя и мог по-прежнему видеть и чувствовать, совершенно утрачивал способность размышлять. Так случилось и сейчас.