Чтение онлайн

— Можем идти в церковь! — громко крикнул Хофмайстер.

Гости молча ждали, пока органист и причетники, уже подходившие к воротам, не займут свои места в церкви. Только когда двери открыли и из церкви донеслись звуки органа, они расселись на скамьях. Ашер не сразу узнал органиста — это был мясник, которого он видел у вдовы.

Стоя у церкви и заглядывая в окно, он увидел, как священник надевает белоснежную свадебную сутану. Однако не успел он выйти из дома, как Ашер уже отправился в «церковный» трактир. В уголке батрак с каким-то толстяком играли в карты. У толстяка были жидкие волосы, большая голова, сильные руки, и одет он был по-городскому. Ашер обрадовался, увидев батрака, и спросил, нельзя ли подсесть к ним за столик.

— Почему бы и нет? — вопросом на вопрос ответил батрак, не отвлекаясь от карт.

Ашер заметил, что на груди у него приколот большой, черный значок Товарищества.

С толстяком они были, по-видимому, старые знакомые.

Сыграв кон, они бросили карты на стол, и незнакомец заявил, что в душе он по-прежнему остается национал-социалистом. Единственный, кто хоть что-то сделал для крестьян, — это Гитлер, продолжал он.

— Кто ввел детские пособия? Кто, еще до войны, освободил нас от долгов, когда мы уже отчаялись? — повторял он.

Когда Ашер попытался ему возразить, он грубо его перебил:

— Я за диктатуру.

Батрак его поддержал.

— Послушайте, — сказал он, придвинувшись ближе, — я до войны служил в штурмовом отряде, я знаю, что говорю!

Ашер хотел было сказать ему, что обсуждать с ним это бессмысленно, но толстяк не дал ему вставить ни слова. Кроме того, Ашера раздражало, что батрак во всеуслышание поддерживал толстяка. Стоило толстяку произнести фразу, как батрак поддакивал: «Само собой!» В конце концов, Ашер встал и пересел за другой столик, и толстяку пришлось оставить его в покое. Тем не менее, он несколько раз выкрикнул «Я знаю, что говорю!», обращаясь к Ашеру. Ашер привык к подобным сценам. Однако он не понимал, почему батрак во всем соглашается с толстяком. Объяснить это он мог только тем, что батрак больше не находит места в жизни и жаждет ясных инструкций. Возможно, он хотел однозначно увериться в том, что правильно, а что нет. При диктатуре он точно знал, что от него требуется, а значит, мог вести себя, как надо, и предаваться иллюзии, что от него есть какой-никакой прок. В сущности, он, вероятно, хотел все делать правильно, а еще хотел, чтобы за это его вознаграждали. Если к нему относились равнодушно, выходит, не признавали его заслуг. Его воспитывали для подчинения, его приучали к подчинению, и теперь, на склоне лет, подчинения ему очень не хватало. Может быть, прежде он воспринимал подчинение как незыблемую основу мира, часть мироздания, и потому теперь не осознавал, а только смутно догадывался, что же с ним произошло. Может быть, он и чувствовал, что жизнь прошла впустую, но не хотел себе в этом признаваться, зачем он тогда вообще жил? Только для того, чтобы, во всем поддерживая власть, самому получать поддержку, прислуживаясь, рассчитывать на маленькие льготы и привилегии. Чем дольше Ашер об этом размышлял, тем более осознавал, что означало для батрака признание.

Гости вышли из церкви и выстроились во дворе трактира. Трактирщик заранее расставил там ряды столов, скамеек и стульев. Ашер смотрел, как стар и млад стали взбираться на столы, а родня уселась на стулья. Трактирщик установил перед группой камеру на штативе и принялся командовать, давая указания. Ашер, все время наблюдавший за этой сценой из окна, увидел, как последними строились у ног новобрачных музыканты. Каждый раз, когда трактирщик произносил «Внимание! Снимаю!», раздавался взрыв хохота, но потом наступала мертвая тишина. Однако гости пока не пошли в трактир, а разъехались по близлежащим ресторанчикам выпить. Батрак и толстяк, с которым он играл в карты, тоже исчезли.

По просьбе трактирщика Ашер проследовал за ним в кухню, где хлопотали его жена с двумя сестрами. На свадьбу закололи двух свиней, зарезали два десятка кур и притащили их в трактир: маринованное и обсыпанное сухарями мясо томилось в больших кастрюлях, салат готовили в умывальных тазах. Потом трактирщик показал ему стол, поставленный в помещении, которое он называл «бальным залом». Потолок зала поддерживали две стальные, крашенные белой краской колонны, дощатый пол был желтый. В самой середине зала стоял стол. Между круглыми светильниками висели гофрированные бумажные гирлянды, оставшиеся со времен последнего бала.

— Здесь мы проводим репетиции оркестра, — пояснил трактирщик.

Он показал Ашеру эстраду для музыкантов и танцплощадку на скрытой во тьме веранде. Оркестр уже установил динамики. Трактирщик погасил свет, случайно задел выключатель бального зала, и они тотчас погрузились во мрак. В темноте трактирщик пошел к выходу, натыкаясь на стулья.

— Раньше, когда всем еще заправлял мой отец, не обходилось без драк. Тогда ведь вино было совсем другое — от непривитых, негибридных лоз: арамон, хантингтон, изабелла… Посетители набирались, и давай друг друга охаживать… Чуть ли не на каждом холме тогда был открыт кабачок с парой простых столиков и стульев. По воскресеньям крестьяне пировали на лугах, бывало, кто-нибудь наигрывал на гармошке.

Он тщательно запер дверь. На стенах возле входной двери висели чучела диких уток, фазанов, ореховок, одной иволги, сорок и ворон. С ними соседствовали оленьи рога. Трактирщик, встав рядом, поведал, когда и где его отец застрелил какого зверя и птицу. Он достал из жилетного кармана серебряные часы и завел

их, а потом поставил на несколько минут вперед:

— За двенадцать часов они отстают на десять минут, — пояснил он. — А ночь сегодня будет долгой.

Когда вернулись подвыпившие гости, было уже темно. Они расселись за столом, на котором, поверх белоснежной скатерти, были расставлены глубокие тарелки, под ними — мелкие, бокалы для вина, салфетки в стаканчиках, цветы, сдоба, сияющие столовые приборы, а венчал все это великолепие нарядно украшенный свадебный торт. Тем временем Ашер собрался домой. Но не успел он выйти из трактира, как на крыльце появился Хофмайстер, без пиджака, и крикнул ему:

— Куда это вы?

Ашеру пришлось остановиться, и Хофмайстер окликнул его еще раз.

На столе, в больших разукрашенных супницах с черпаками, уже дымился суп.

После ужина остальные мужчины тоже освободились от пиджаков, оставшись в белых рубашках с манжетами, расстегнули воротнички, ослабили узлы галстуков. Ашер тоже снял пиджак. После возвращения гостей он повеселел. Да и просьба Хофмайстера остаться его обрадовала.

— Я венчался тридцатого апреля, — произнес тесть Цайнера. — Мы тогда, — дороги-то проезжей, само собой, не было, — шли в церковь пешком. Вокруг все цвело. Что же в апреле-то цветет? Поди, вишни да абрикосы… Все луга были усеяны желтыми одуванчиками… Сперва мы зашли за невестой. А потом с ней, она была в белом, почти час шли в церковь. По пути заходили во все дома. Некоторые уже набрались вина, и виноградного, и плодового, которым нас везде угощали. Праздновали мы дома. Мы одолжили столы и стулья, приборы и посуду. Готовили соседские хозяйки. Танцевали под музыку, а играли все мои знакомые. Чего-чего, а музыканты у нас не переводятся, уж повеселиться мы любим.

Оркестр заиграл вальс, жених пригласил невесту, и гости последовали их примеру. Ашер смотрел, как батрак стремительно кружит в танце жену Хофмайстера, а она смеется, разевая беззубый рот. После танца она, пошатываясь, приложив руку ко лбу, нетвердыми шагами прошла к своему стулу. Ашер долил себе вина из большого графина. Один раз, когда дамы приглашали кавалеров, к нему подошла вдова и пригласила на «Снежный вальс» [13] . Его поразило, как легко и ловко она двигается. Заметив его удивление, она сказала: «Танец — вот наше истинное наслаждение».

По мере того, как празднество набирало силу, пары вращались в танце все быстрее. Невеста смеялась все чаще, пряди волос и ленты то и дело падали ей на лицо. Какое-то время Ашер вслушивался в глубокое звучание баритоновой трубы. В нем Ашеру чудилась странная, завораживающая уверенность. Но тут объявился Хофмайстер и хлопнул его по плечу. Он пришел представить своего младшего сына.

— Вы с ним еще не знакомы, его несколько недель тому назад зацепило сверлильным станком, — сказал он. — Только что вышел из больницы. Ну-ка, покажи господину Ашеру рубцы.

Молодой человек сел на свободный стул рядом с Ашером и расстегнул рубашку.

Ашер увидел несколько красных полос, пересекавших грудную клетку и в свою очередь пересеченных рубцами швов.

— Ему наложили больше трехсот швов, — похвастался Хофмайстер. — Можете себе представить, как тяжело его ранило.

Он велел сыну застегнуться и отправился вместе с ним пить ликер. Некоторое время Ашер просто сидел и наблюдал за гостями. Один из них приглашал на танец дам, с трудом поднявшись с места и неуверенно двигаясь вдоль длинного стола. Едва какая-то из дам поворачивалась к нему, как он немедленно ее приглашал. Когда дама вставала со стула, он просил разрешения ее пригласить у стоящего поблизости мужчины. Потом он совершенно безучастно провожал дам на место. Напротив Ашера сидела старуха в платке с угрюмым выражением лица. Когда он заговорил с ней, она не отвечала, однако милостиво соизволила принять от него тарелку супа и не возражала, когда он налил ей в бокал вина, впрочем, никак не изъявив согласия. Теперь она с тем же угрюмым выражением ела пироги и то и дело быстро подливала себе вина из графина. Сидевшая рядом пара помоложе, черноволосый мрачный мужчина и толстая невзрачная женщина, перешептывалась, явно о старухе. Стоило ей встретиться с ними глазами, как они бросали на нее укоризненные взгляды, осуждающе качали головами и делали строгие лица. Но старуху это нисколько не волновало. Она подливала и подливала себе вина, и, покосившись на нее спустя некоторое время, Ашер понял, что она заснула, облокотившись на руку. Как только молодые люди заметили, что Ашер обратил на спящую старуху внимание, они попытались ее растолкать, но тщетно. Потом она неожиданно встрепенулась, набросилась на булочки и принялась поглощать их с громким чавканьем, словно нарочно для того, чтобы позлить молодых людей.