Тихий океан
Шрифт:
Когда он закончил школу, ей приходилось целями днями держать его взаперти в комнате, он ведь ни за что не хотел оставаться дома и крестьянствовать.
— А теперь уж всё, смирился, больше не бунтует, — заключила она.
Пройдя мимо полускрытого туей креста и скамеечки, сидя на которой, по утрам вдова доила корову, они зашагали в гору. Вдова рассказала, что несколько лет тому назад в соседский хлев ударила молния. Случилось это первого сентября, она-де до сих пор помнит все во всех подробностях. Дождя тогда не было, но тучи нависли черные. Сосед еще весной купил у какого-то коммивояжера громоотвод. Большинство крестьян боятся грозы (некоторые даже, как разразится гроза, выбрасывают за дверь детскую одежду, чтобы молния не ударила в дом, — есть, мол, такая старинная примета), но громоотвода нет почти ни у кого. По большей части молния попадает в высокие яблони да сливы, что растут вокруг дома. Если у Ашера есть время, она может показать ему деревья, расщепленные молнией. Вот и в ее собственную большую грушу раз ударила молния. Ее тогдашний жилец как раз вышел за дверь, хотел посмотреть, сильная ли разыгралась гроза, и тут молния как ударит, да как бросит его наземь! Она негромко посмеялась. Сама она за злоключениями соседа наблюдала из кухонного окна. На улицу выглянула из-за грома — так грохотало, что она сразу поняла: где-то поблизости молния ударила. Коровы мычали так, что слышно было по всей округе! Потом из хлева как вырвется пламя, как повалит дым! Да и гумно, и сено,
На бесснежной стороне склона младшая девочка и ее сестра, съежившись, сидели на санках. Они бросились к нему, и Ашер привез их наверх. В кухне маленькая девочка снова заладила свое «шшш…», «шшш…». В руке она держала платок в синюю и белую клетку, и этим платком Ашер вытер ей нос. Он посадил девочку на колени, положил перед ней листок бумаги и вручил ей карандаш. Однако девочка по-прежнему повторяла «шшш», «шшш» и смеялась, высовывая язык.
— Они ей дают тараканов, думают, она от этого выздоровеет. Растолкут и подсыплют ей в кофе, — сказал булочник с насмешливым видом.
Ашер ответил, что это все ни к чему, а вот заниматься с девочкой действительно нужно.
— Да кто ею будет заниматься? — возразил другой сын вдовы. — Все заняты.
Колготки на девочке были разорваны, из прорехи выглядывала голая коленка. Между тем соседка поставила перед Ашером чашку чая со шнапсом. Выходя, она заперла дверь снаружи. На вопрос Ашера, зачем это, старшая девочка ответила, что мама пошла за деньгами. А где она их прячет — секрет. Наконец, соседка вернулась, уже в бежевом пальто, аккуратно причесанная. Она села в машину к булочнику, но тут из погреба появился ее муж и захотел узнать, куда это она собралась.
— Уезжаю, — ответила она.
— А работать кто будет? — спросил муж.
Подняв брови, он выжидательно смотрел на нее. Оба молчали. В конце концов, женщина, опустив голову, вышла из машины.
По дороге на свиноферму вдова объясняла, что ей уже не раз делали предложения, но она всем отказывала.
— Все пьют, а как напьются, давай драться, или часами сидят на кухне, ругают жен, честят их на чем свет стоит, — сказала она.
А многие, мол, еще и ревнивы, спасу нет: вообразят себе невесть что и обвиняют беззащитных жен, что они-де им изменяют и кричат, и такими словами, даже при детях, хоть бы постыдились. Само собой, она одна, все хозяйство на ней, разве что старая тетка да сын помогают, батраков-то в их краях накладно нанимать, ну, может, только по часам или поденно, а все-таки замуж она ни за кого не хочет. Вот хоть бы муж ее, она упросила его, умирающего, привезти домой на «скорой помощи», и все потому, что его последним желанием было умереть дома, вот взять хоть бы его — человек он был добрый и работящий, но, с другой стороны, ни на что никогда не мог решиться, а многое из того, за что брался, просто бросал. Например, когда в тысяча девятьсот шестьдесят первом году во всей общине проводили электричество (до того все обходились керосиновыми лампами, а о радио никто и вовсе слыхом не слыхивал), он один не стал. То-то она наплакалась, когда ночью во всех домах в округе стало светло, как днем. Только год спустя, когда понял, что тут у него вышла промашка, отправился в электрокомпанию и подал заявление, чтобы провели проводку. А еще запрещал ей сажать возле дома красную смородину, говорил, все, мол, эти фрукты-ягоды ни к чему. А она посадила смородину сразу после его смерти — и вот вам, пожалуйста, смородина ей приносит главный доход. Хотя тяжело, конечно, на крутом склоне смородину подстригать, поливать и собирать (она для этого каждый год нанимает две югославские семьи за сущие гроши), зато вот посадила смородину, и может без трактора обойтись.
— А долгов все равно тьма, — заключила она.
Они доехали до свинофермы и вышли. Во дворе вдову уже ждали. Как только она вошла в первый свинарник, в нос Ашеру ударил резкий запах свиной мочи. Под лампами инкубатора копошились маленькие, визжащие поросята. Ашер внезапно осознал, что весь день только смотрел и слушал и что всматривание и вслушивание заворожило его настолько, что он задумался об этом лишь сейчас. Интересно, думал он, почему люди не пытаются скрыть свою истинную натуру, свои странности, те черты характера, которые, как нетрудно догадаться, неприятны окружающим, и предположил, что пытаться скрыть что-либо, видимо, вообще бессмысленно. В городе люди ничего не знают друг о друге, а здесь каждому известна история любой крестьянской семьи, вплоть до дедов и прадедов. Если дед или брат пили, сидели в тюрьме, были подвержены неуправляемым приступам бешенства или невероятно скупы, то об этом знали все. Все знали, что он продал и сколько проиграл в карты, изменил он жене или жена ему, знали, воровал ли он, воевал ли он, ходит ли в церковь и за какую партию голосует. Все знали, кто, к кому и когда забредает на огонек, кто с кем разругался и почему, и как у кого идут дела. Горожане ничего не знают о своих соседях, родственниках и коллегах по работе, ничего не знают и о том, что происходит вокруг, а если что и узнают, то только из газет, но в сущности прочитанное от них бесконечно далеко, никак их не касается и служит лишь поводом для разговоров и развлечением. Он обратил внимание, что усадьбы имеют свои собственные названия. Владевшие ими семьи менялись, но название усадьбы — никогда. Поэтому у каждого крестьянина было, так сказать, две фамилии: та, которой он подписывал бумаги, и вторая — по названию фермы, доставшейся от первого владельца. Поначалу он пребывал в замешательстве, когда его знакомого при нем называли по совершенно другой фамилии, но теперь он уяснил, что эти названия ферм служили чем-то вроде ориентиров. Поскольку старинное название фермы сохранялось, почти каждый даже и в отдаленном окружении знал, где он находится и какая фамильная история связана с этой фермой. Ашер вышел из свинарника. Свиноферма располагалась в тени санкт-ульрихской церкви, которую озарял золотистый свет зимнего заката. По бурой лужайке, поклевывая, расхаживали куры и белый петух. В низине Ашер разглядел спущенные рыбные пруды: припорошенные тонким слоем снега, они казались совсем маленькими. Свиновод во дворе приспособил для хранения картошки и кормов рудничные вагонетки, в одну из них была налита вода, а в воде Ашер, подойдя поближе, различил мальков. Фермер как раз вышел из свинарника и направился к другому зданию. Рядом с ним, держась за его штанину, теперь трусил ребенок. Вдова выбрала двух поросят, заплатила, и ее старший сын на веревке потащил их к тракторному прицепу. Едва он обвязал их рыльца веревкой и, пятясь, не спуская с них глаз, потащил их из свинарника, как они испустили протяжный испуганный визг. Не смолкали они и в решетчатом прицепе, пока их везли на ферму вдовы. Поскольку вдове понадобилось еще за чем-то в лавку в Гассельсдорфе, они снова сели в машину к булочнику и поехали вниз, на равнину. Стоило им оставить позади лес и по мосту переехать речку Зульм, как Ашер издали увидел высокую дымовую трубу и длинные красноватые здания кирпичной фабрики. Собранные в штабеля кирпичи на широком фабричном дворе были прикрыты белым полиэтиленом. На глинистой земле за фабрикой стоял экскаватор.
— Знаете, фабрика принадлежала бывшему главе земельного правительства, — сказал булочник. — А после его смерти перешла одному из его сыновей.
Из магазина, где было темно
и где на полках теснились продукты, сельскохозяйственный инвентарь и посуда, Ашер позвонил жене. Он спросил, как дочь, и жена успокоила его. «Не волнуйся, я и без тебя справлюсь», — заверила она. Она по нему скучает, само собой, но снова привыкает жить самостоятельно.Ашеру показалось, что ей даже нравится жить без него. Это его обрадовало. Когда настроение у нее было хорошее, его не так мучили угрызения совести.
Пока вдова покупала какие-то мелочи, булочник въехал на задний двор магазина. Там под навесом размещалась покрашенная в желтую и зеленую полоску маленькая бензозаправка, всего с двумя колонками. Поодаль громоздились яркие пластмассовые ящики с лимонадом, на которых устроились рабочие, держа между колен бутылки с пивом и переговариваясь.
— Как дела? — раздавалось со всех сторон, как только к ним присоединялся новенький. Он, в свою очередь, задавал тот же вопрос остальным. Ашер вышел из машины, уселся на перевернутый пивной ящик и стал ждать, пока булочник заправится. На фоне закатного зимнего неба выделялось дерево. До Ашера доносился запах бензина. Булочник попросил добавить в воду для стеклоочистителей антифриз, «а то чего в холод-то мучиться», — пояснил он.
Когда они вернулись на двор вдовы, маленькие поросята уже испуганно жались друг к дружке в хлеву. У вдовы, кажется, камень с души свалился. «Уж как-нибудь они ко мне привыкнут», — решила она.
16
Дома Ашер размышлял над тем, что рассказали ему вдова и ее сын. На потолке плясали отблески огня из плиты. Засыпая, он чувствовал холод матраца, посреди ночи проснулся от боли в суставах, а потом ему показалось, будто кто-то бродит вокруг дома, но все было тихо, только где-то вдалеке лаяла собака.
Утро было ярким и солнечным, и все маленькие окошки словно оставили светящиеся четырехугольные отпечатки на печи, на двери и на стенах. Он поднялся и стал смотреть вдаль, где за голой кроной орехового дерева над белой, бурой, синей, и совершенно пустынной равниной сияло огромное, золотое солнце. Он вышел на крыльцо без пальто и ботинок, и потому, поеживаясь от холода, вскоре вернулся в дом. Он растопил печь бумагой и лучиной, а когда занялось пламя, подбросил поленьев. В комнате стало светлее, оконные отпечатки на стенах поблекли, где-то совсем близко запела птица. Одевшись, он отправился за водой к колодцу. Ручка насоса была холодная как лед, а вода грязноватая. В низине простирались поля — где заснеженные, где еще обнаженные; в снегу виднелись стога сена, между ними выделялись охристые клочки лугов. В это мгновение он заметил охотников. Они шли по улице с ружьями за плечами, некоторые вели на поводке собак. Он нисколько не сомневался, что они его тоже заметили. Соседская собака с лаем бросилась им навстречу, и Ашер расслышал, как ее отозвали хозяева. Потом он увидел молодого соседа в зеленой курточке и его отца, тоже в охотничьем костюме. Охотники собирались в темной тени тучи. Соседка все еще звала собаку. Она схватила ее за ошейник и потащила в хлев, чтобы там запереть. Охотники недолго ждали во дворе, они быстро тронулись в путь и по лугу потянулись на опушку леса. Ашер забрался по лестнице в свою чердачную каморку и принес оттуда подзорную трубу. Из кухонного окна открывался хороший обзор. Он оперся локтями на подоконник, чтобы не дрожали руки, и навел подзорную трубу на опушку. Охотники уже успели выстроиться в низине с ружьями наперевес. На дереве, под которым стоял один из них, он разглядел в подзорную трубу желтые яблоки. Охотник, вероятно, тоже их заметил, потому что потряс ветки, и яблоки дождем попадали на землю и покатились вниз по склону. На какое-то время все замерло. Охотники, по-видимому, скучали, перекрикивались или, сгорбившись, сидели на одноногих складных стульчиках. Но вот раздался охотничий клич, возвещающий появление птиц, и охотники тотчас вскинули ружья, послышались выстрелы, и наземь упала ореховка. До Ашера еще донеслось ее пронзительное верещание, но тут к ней бросилась собака и вцепилась ей в горло. Потом картинки стали стремительно сменять друг друга. Сначала из леса выбежал заяц, в листве он был почти неразличим, Ашер увидел, как заряд дроби подбросил его вверх, он перевернулся через голову и повис на изгороди из колючей проволоки. Потом из кустов поднялись два фазана, по ним выстрелил какой-то пожилой охотник, сидевший на своем складном стульчике. Один фазан камнем рухнул на землю, а другой, неуклюже взмахивая крыльями, пролетел еще немного и скрылся в лесу за домом Ашера. Между тем по лугу пронеслись еще два зайца, добежали до полосы не растаявшего снега, тут их движения замедлились, словно они топтались на месте и с каждым прыжком только глубже увязали в снегу. Однако не успели они выбраться из снега, как, сделав в воздухе сальто, упали на землю. Охотники подняли с земли добычу и меж яблонями и сливами направились к его дому. Двое пошли в лес искать фазана. Вскоре они поймали его и принесли во двор соседа. Толстый охотник с рюкзаком, взяв за задние лапки, приподнял подстреленного зайца; шкурка у него на брюшке пропиталась кровью. И опять, как и в последнюю охоту, Ашер заметил его большие, широко открытые, вылезающие из орбит глаза, в которых, казалось, застыло выражение то ли ужаса, то ли удивления. Он рассматривал зайца, пока охотник не скрылся за вершиной холма. Чуть дальше, за домом, возле желтой капеллы, охотник появился снова и столкнулся там с отцом соседа, который, широко расставив ноги, поджидал его с убитым зайцем в руке. Когда охотники исчезли из виду, Ашер немного прошел за ними до ближайшего холма. Подзорную трубу он с собой не взял. В совсем крошечной лощинке охотники подстерегали дичь. Из леса время от времени доносились приглушенные возгласы, иногда слышались выстрелы. Лощину попыталась перелететь самка фазана, но рухнула на дальнем ее конце, хотя выстрел и не прозвучал. Ашер подождал, что будет дальше. В низине по-прежнему стояли охотники, но сейчас он узнал среди них отца соседа, который как раз пошел куда-то за рощу фруктовых деревьев. Навстречу ему выбежали дети с кувшином плодового вина, он отпил глоток и послал их в лощину, к другим охотникам. Ашер смотрел, как они по лугу сбегают вниз с холма; один ребенок неудобно держал на вытянутой руке кувшин, чтобы не пролить. Теперь Ашер медленно двинулся за отцом соседа. Сначала они остановились у маленького полуразрушенного домика винодела. Заглянув в маленькое оконце, они увидели развороченную плиту, выложенную кирпичом. На полу валялись ветки и пожухлая трава, с потолка свисала облупившаяся штукатурка. В доме было всего два помещения: кухня и комнатка, в которой когда-то жили человек шесть, а может быть, и больше. За домом был устроен небольшой свинарник. Вдруг Ашер услышал, как отец соседа говорит кому-то:
— Ничего не нашел. Все обыскал, самым тщательным образом, но так и не смог ничего найти.
— Надо же, — откликнулся его собеседник.
Ашер узнал в нем почтальона. Тот достал из кармана куртки яблоко, подбросил его в воздух и выпалил в него из ружья.
— Это я на всякий случай, если больше сегодня никакой дичи не добуду… — смеясь, прибавил он и вместе со стариком стал спускаться с холма.
На асфальтированной дороге им встретился какой-то человек в охотничьей одежде, с трудом передвигавшийся на костылях. Показав костылем на опушку леса, он крикнул:
— Они только что лису застрелили, как мне сказали.
— Вот оно что… — сказал старик.
Он остановился, улыбаясь и разглядывая носки сапог. Потом он стал спускаться в низину. Ашер обогнул дорогу и вышел на соседскую ферму. Из коровника по-прежнему доносился собачий лай. Жена соседа стояла на пороге с бутылкой в руках и предлагала выпить всем проходившим мимо охотникам. Она повернулась к Ашеру, тот встретился с ней глазами.
— Не хотите глоточек? — спросила она.