Чтение онлайн

Тем временем гробовщик указал на скопившийся под арками хлам, пропуская Ашера вперед для продолжения экскурсии. Когда они подошли ближе, Ашер увидел кофемолки, картонных марионеток, кинопроекторы, солнечные часы, клетки для птиц и всевозможные инструменты, в беспорядке сваленные друг на друга. В общем и целом, провозгласил гробовщик, у него сорок тысяч экспонатов. Вытянутым пальцем он тыкал в отдельные предметы и, заикаясь, глотая слоги, бессвязно бормотал объяснения, которые раз от разу делались все короче, переходили одно в другое и в конце концов поглощались следующим прежде, чем Ашер успевал понять, что гробовщик перескочил к очередному экспонату. Над дверью висел макет больших серебряных карманных часов с надписью «Первый Штирийский Музей Часов». Во дворе Ашер заметил зеленый деревянный колодец, на краю которого была закреплена жестяная птичка. Когда они вошли в реставрационную мастерскую, располагавшуюся в задней части дома, там тоже теснились канделябры, церковные картины, которые гробовщик, как он уверял, самостоятельно отреставрировал, старый рентгеновский аппарат, пианино, переносные исповедальни и зеркала. Все эти вещи, с готовностью пояснил гробовщик, ему привезли на реставрацию. Он, мол, известен тем, что, поскольку изучал в университете искусствоведение и славится «некоторой ловкостью и сноровкой», может отреставрировать и даже самые сложные вещи, от которых отказываются все остальные антиквары.

«А это, сами понимаете, непросто», — заключил он. В мастерской пахло плесенью и затхлостью, так что Ашер старался пореже вдыхать, а гробовщик шумно дышал ртом. За пыльным дверным стеклом двор освещало солнце. Работник положил мотопилу на прицеп трактора, другой пришел откуда-то с мотком каната. Пока гробовщик читал доклад о церковной живописи и переносных исповедальнях, Ашер внимательно наблюдал за работниками. Из недр магазина, подскакивая, вылетел разноцветный резиновый мяч и укатился под груду хлама. Прежде Ашеру доводилось слышать, что гробовщик нанимает глухонемых или тихих пациентов психиатрической больницы в Фельдхофе: и в самом деле, один из работников поднял и подал мяч выбежавшему из магазина мальчику в спортивном костюме, не сказав ни единого слова. А гробовщик между тем так заторопился, что стал произносить уже не речь, а, как показалось Ашеру, какое-то подобие стенографической записи.

— У меня мало времени, — пояснил он, выходя из мастерской и почти бросаясь к дому.

Через переднюю они снова прошли на лестничную площадку, где гробовщик возобновил прерванный доклад. При этом он завел музыкальную шкатулку, вставив в автомат металлический диск и нажав на рычажок. На лестничной площадке, на полках и просто на полу в беспорядке валялись всевозможные рубанки, сапожные и портновские инструменты, пилы, сверла, клещи, молотки, ветеринарные инструменты, жаровни для кофе, горняцкое снаряжение, приспособления для пчеловодства, а также курительные трубки, мундштуки и кальяны самого разного вида и самых разных эпох.

Как похоронщик, уточнил он, он, разумеется, побывал в каждом доме и видел, что «древности», как он выразился, приходят там в упадок по недомыслию хозяев. Он их спасал. Многое из того, что он показал Ашеру, он спас от неминуемой гибели. Коллекционировать старинные вещи он начал после Второй Мировой войны. В ту пору никто не осознавал истинной ценности этих предметов, все были озабочены только тем, чтобы хоть как-нибудь выжить. Вот так он и приобрел за буханку хлеба, кусок сала или килограмм картошки шедевры своей коллекции. Бывало, он находил на фермах молоточковое пианино или старинный велосипед-паук, — они пылились где-нибудь на гумне, — и платил за них всего ничего, да и те деньги вычеркивал из счета за похоронные услуги. Сегодня — не то, люди стали недоверчивыми. Стоит ему приехать на «элегантном черном автомобиле» и спросить, за сколько, мол, они готовы продать то-то и то-то, как они тут же подозревают, что он не иначе как намерен их обмануть. Он уже давно не ездит по окрестностям, и только весной и осенью, когда работы невпроворот, — ведь погода весной и осенью изменчивая, вот старики и алкоголики-сердечники и мрут как мухи, — он помогает сыну. «Всеми делами занимается сын, я только так, на подхвате», — заключил он. Музыкальная шкатулка заиграла венскую песенку, и ее затейливая безыскусность казалась особенно странной по сравнению с незаконченными, невнятными фразами, произносимыми гробовщиком. И Ашер, до сих пор испытывавший к гробовщику опасливое любопытство, внезапно почувствовал к нему что-то вроде симпатии. У него сложилось впечатление, что этот человек не в силах ничего скрыть. Он так самозабвенно отдавался своим мыслям, страстям и намерениям, что просто не мог их утаивать. К тому же он, вероятно, полагал, что скрывать их бессмысленно. «Все свое время, — продолжал гробовщик, — я посвящаю музею, и знаете, как меня за это отблагодарили?» Хотя он лично приглашал президента земельного правительства, как-никак являющегося профессором этнографии и политиком, посетить его и его музей, тот отказался, даже несмотря на все уверения, что он об этом не пожалеет. Вот и его заместитель устроил себе предвыборный штаб в трактире в Мальчахе, а когда он через работника «отправил ему послание» с предложением посетить музей, тот просил передать, что, мол, у него нет времени. А вот времени сидеть в трактире, негодовал гробовщик, поднимаясь по ступенькам на следующий этаж, у него хоть отбавляй! На стенах висели под стеклом экспонаты коллекции насекомых, собранной на рубеже веков учителем начальной школы. Под каждым насекомым мелким, изящным почерком были указаны его название и место поимки. Иногда на иголки были наколоты существа столь крошечные, что казались точечками, и различить их удалось бы только под лупой. К тому же на лестнице было так темно, что Ашер волей-неволей смотрел под ноги, чтобы не споткнуться. На втором этаже висела фотография какого-то учителя, снятого в классе. На аспидной доске красовалась надпись готическим шрифтом: «Третий класс». Учитель, как и мальчики на фотографии, был обрит наголо, носил пенсне и бороду и позировал, скрестив руки на груди. Класс был смешанный, и Ашер заметил, что все ученики — и мальчики, и девочки — были босые. Гробовщик впервые помедлил. Он обратил внимание Ашера на портреты, которые выполнил сам, и подчеркнул, что взор изображенных повсюду словно следует за зрителем. На двери красовалась табличка: «Удаляться от экскурсовода запрещено под страхом полицейского преследования». Сколько же, наверное, сил этот человек потратил на то, чтобы предаваться своей страсти, подумал Ашер, какие страхи и опасения она в нем пробудила, каждый новый экспонат, наверное, заново разжигал его честолюбие, в конце концов, вещи все больше и больше завладевали им и невидимой стеной одиночества отделили его от остального мира. «Большую часть экспонатов, которые вы здесь видели, хозяева просто выбросили», — сказал гробовщик. Он доверительно сообщил Ашеру, что за время своей сорокалетней карьеры двенадцать раз сталкивался со случаями погребения заживо. Такой вывод он сделал, поскольку выкопанные впоследствии скелеты лежали лицом вниз. Он может гарантировать, что его похоронное бюро никогда, ни при каких обстоятельствах не допускало таких чудовищных ошибок. Кстати, когда у него на экскурсии был глава земельного управления здравоохранения, он обратил его внимание на эти прискорбные случаи. Однако глава здравоохранения, имеющий чин надворного советника [9] , просто-напросто промолчал. «Ничего умнее ему в голову не пришло», — добавил он. Он попросил Ашера зарегистрироваться в большой книге в зеленом переплете и, пока тот расписывался, заглядывал ему через плечо. Ашер указал свою фамилию, а в графе «Профессия», отделенной от прочих тонкой красной линией, написал «Естествоиспытатель».

— Тогда вас, конечно же, заинтересуют мои препараты. А сюда впишите адрес, — сказал гробовщик, указывая на другую

графу. Прочитав адрес Ашера, он наклонился над его плечом и произнес, явно польщенный:

— Так вот, значит, как далеко забрались!

Ашер, без сомнения, мог бы записаться под чужим именем или, по крайней мере, указать чужой адрес, но однажды он уже смутился, не назвав свою истинную профессию. Что подумают Цайнер и остальные, те, кому он представился биологом, когда узнают, кто он на самом деле, и поймут, что он им солгал? Послушно пробираясь вслед за гробовщиком по коридору, загроможденному паровыми машинами, киноаппаратами, распятиями, орденами, ящичками для меню и витражами, он услышал во дворе шум мотора и увидел в окно, как перед магазином затормозил развозочный грузовичок булочника. Он втащил большой полиэтиленовый пакет с булочками на высокую погрузочную платформу и толкнул плечом стеклянную дверь. Гробовщик, не заметивший булочника, внезапно замер и объявил, что к нему часто обращается уголовная полиция. Например, присылает ему объявления о розыске похищенных и утаиваемых предметов искусства и предупреждает о появлении аферистов, грабителей, охотящихся за музейными экспонатами, воров и лжеантикваров.

— Я уже давно сотрудничаю с уголовной полицией, — добавил он, а потом воскликнул:

— Дальше, дальше! — и подвел Ашера к нескольким вращающимся стеклянным витринам, в которых висели всевозможные часы, от подлинного, как утверждал гробовщик, нюрнбергского яйца [10] , до часов, циферблаты которых покрывали лупы, старинных часов, показывающих дату, часов с вращающимися картинками на циферблате, часов на цепочках, сплетенных из женских волос, карманных солнечных часов, названия и принципы работы которых он перечислял так быстро, что Ашер не успел понять, какое описание к каким часам относилось. При этом он с таким воодушевлением вращал витрины, что часы в них бренчали и раскачивались, и, продолжая лекцию о часах, уже принялся один за другим брать в руки и показывать музыкальные инструменты: трубы, цитры, гармошки, арфы и скрипки, большие и маленькие, некоторые с наклеенными ценниками, которые он стыдливо отлеплял, заметив, что приходится их снять, ничего не поделаешь, а не то, если уж воры решат похитить у него какой-нибудь инструмент, непременно украдут самый ценный. Ашер еще разглядывал скрипки и арфы, а гробовщик уже обогнал его, просунул голову меж дамскими шляпами, граммофонами и стеклянными пеналами, в которых хранились монеты, и позвал его. Ашер снова посмотрел в окно и увидел, что во двор как раз сворачивает Цайнер. Он попрощался, объяснив, что вернулся Цайнер, который и привез его на машине, и что у него еще много дел, и пошел к выходу, а гробовщик кинулся за ним со связкой ключей в руке, торопливо запирая двери. С холма за мельницей скатывались на санках дети.

— А, вот и вы, — сказал Цайнер, открывая изнутри дверцу. — Показал он вам коллекцию препаратов? Нет?

— Вы приехали, как раз когда он собирался ее мне показывать.

— Если хотите посмотреть, можете остаться, я за вами позже заеду.

Однако он не повернул назад, как предложил, а поехал дальше. К тому же, возвращаться к гробовщику Ашеру не хотелось.

Они ехали между широкими, заснеженными равнинами, над которыми возвышались волнообразные черные холмики земли. Кое-где Ашеру попадались на глаза кукурузные поля, большие и поменьше, с охристой, загрубевшей стерней, вымоченной снегом и исхлестанной ветром, или темные бурые луга. Возле трактира стоял трактор с прицепом для перевозки животных.

Двери в залы были заперты, в кухне возле печки над большими блестящими кастрюлями хлопотала женщина в черном. Цайнер уселся за стол, заказал пива и спросил, когда придет цирюльник.

— С минуты на минуту, — ответила кухарка, презрительно взглянув на Ашера. — Вы второй будете, перед вами занимал полковник.

Полковник был стройный, седовласый человек, обслуживавший молодых людей за столиками. На вид он был еще молод и щеголял в пиджаке в черную и красную клетку.

— Он раньше служил в жандармерии, теперь в отставке, — пояснил Цайнер. — Хозяйке родня.

В углу стоял встроенный кухонный шкаф-стенка, на ней старенький телевизор, а из окна открывался вид на косогор, почти скрывавший дорогу. Ашер прислушался к разговору парней за соседним столиком. Один из них полгода проработал на бетонном заводе в Граце, но недавно его уволили. Другой сначала подвизался сантехником в Тироле и Форарльберге, но несколько лет тому назад вернулся и пошел работать на птицефабрику в Пёльфинг-Брунне. Ему уже полгода не выплачивают отпускные. А еще хозяин по настоянию отдела здравоохранения устроил на фабрике душевые, но автобус по окончании рабочего дня тех, кто хочет помыться, не ждет. Поэтому душем никто и не пользуется.

— Моя сестра, — продолжал он, — проходит практику в гостинице во Фрауентале — учится гостиничному бизнесу. Каждую неделю перерабатывает. Но сверхурочные ей не оплачивают, не говоря уже о том, что сверхурочно ей еще не положено работать по возрасту. Как-то раз она не выдержала, позвонила в профсоюз, а там спрашивают, состоит она в профсоюзе или нет. А как она может вступить в профсоюз, если хозяин не разрешает? Вот ей и сказали, ничего, мол, не можем для вас сделать.

— Они с нами что хотят, то и делают, — сказал светловолосый человек лет тридцати.

На нем была серая кепка военного образца без знаков отличия.

— У нас тут нет крупных предприятий, и если кто не понравится, — сразу за дверь, ведь нанять другого не трудно.

Он работал каменщиком в Гассельсдорфе, потом сломал на стройке ключицу. Вышел после больничного, а его больше не берут: за это время на его место взяли другого. Теперь он работает на лесопильне, ему и там неплохо. Профсоюзы есть только на крупных заводах и фабриках, где можно хоть как-то затеряться.

— Там, где каждого знают в лицо, лучше не высовываться, — подытожил он.

Однажды, он тогда работал на бойне (они каждый день забивали по тридцать-сорок быков и ночью отправляли туши в Италию), один подмастерье через какого-то своего влиятельного знакомого натравил на хозяина инспектора — то ли из профсоюза, то ли из Рабочей палаты [11] , и тот приехал на бойню с проверкой. Сначала рабочих опрашивали по одиночке. Большинство заверили, что в целом все нормально, только двое или трое указали на нарушения. Тогда инспектор устроил очную ставку, и рабочие взяли свои показания назад и в присутствии инспектора попросили у хозяина извинения. Но инспектор все-таки сумел уличить мясника в злоупотреблениях, за которые ему пришлось уплатить пять тысяч шиллингов штрафа. При первой же возможности он уволил тех, кто свидетельствовал против него. С тех пор он и грозит рабочим, — чуть что не по нему, — он-де пожалуется в профсоюз. Предприниматели, крикнул он, в принципе против того, чтобы в округе появлялись крупные заводы и фабрики, они же знают, что тогда они лишатся власти.