Ступеньки в небо
Шрифт:
Это была древняя, как библия, заранее обреченная на провал попытка победить зло добром... Впрочем, знаю, я склонна к преувеличениям.
Бабушки обычно не вмешивались.
Я тем более раньше не встревала. Но сегодня, то ли нервы были на взводе, то ли терпение лопнуло, только я встала и громко сказала: - Знаете, кто растет у вас?
Обе женщины, как по команде, повернулись ко мне.
Обратившись к партайгеноссе, я почувствовала знакомую легкость в голове, спутницу хорошего гадания, и немедленно увидела мадам как бы за стеклом. Всмотревшись, я поняла: это стекло отделяло
– Вы в гостинице работали?
– спросила я.
– А вы откуда знаете? Что-то я вас не припоминаю...
– Вы же никого в упор не видели...
– Кого надо, видела!
– Она засмеялась неприятным резким смехом, сверкнув золотыми зубами.
Вторая бабушка отвернулась: чувствовалось, ей неприятен этот смех, да и все случившееся.
– Так кто же у меня растет?
– не без кокетства переспросила бывшая администраторша, явно ожидая похвалы.
Я отчеканила: - Некрасивая подлая змея!
Спутница администраторши взглянула на меня с изумлением, обе дамы пораскрывали рты от неожиданности.
– Лучше бы она вообще никогда не выросла!
– с большим воодушевлением закончила я.
Обе малышки, посмотрев на меня с недоумением, одинаково распустили рты. Дружно зарыдав, девчушки мгновенно стали похожими друг на друга.
Бывшая администраторша, недолго думая, громко пожелала мне: - Чтоб ты сама сдохла, сука!
После этого она взяла за руку своего ревевшего зверя и удалилась.
Ее спутница укоризненно сказала: - Да что вы, разве можно так... Все-таки, ребенок...
– Ребенок? Это исчадие ада!
– Могу согласиться с вами в том, что воспитание безусловно не блестящее...
– осторожно начала моя собеседница, но я горячо перебила ее:
– Моя бы воля, я бы запрещала таким родителям производить себе подобных.
Она только усмехнулась, и я с жаром воскликнула:
– Что вырастет из этой маленькой гадины!
– Большая гадина, конечно...
– вздохнула женщина в ответ.
– Но тем не менее, так нельзя.
– А как?
– мрачно поинтересовалась я.
– Если б знать...
– Моя собеседница горько усмехнулась: - Я хотела бы свою переделать, хоть немного, но нет... В этом возрасте уже характер. Вот, глядите, демонстрирую назидательный диалог...
Бабушка по-взрослому обернулась ко все еще всхлипывавшей внучке и посоветовала:
– А в другой раз ты ее раньше толкни!
– Она упадет, - поделилась своими соображениями малышка.
– Так ей и надо.
– Ей будет больно.
– И пусть ей будет больно. Она заслужила боль.
– Я не хочу сделать больно.
– Но ведь она делает тебе больно.
– Я не могу сделать больно.
– Тогда кто-нибудь всегда будет делать
больно тебе.– Мне не очень больно.
– А, может, ты боишься?
Малышка молча сопела, но все-таки, вполне решительно, ответила: - Нет. Я не хочу делать больно.
Женщина внушительно посмотрела на меня: - Видали? А вы говорите, воспитание...
– хотя о воспитании вспомнила именно она сама.
Я молчала. Я чувствовала себя, будто меня сзади по голове треснули.
– Ну, милая моя, с волками жить, по-волчьи выть, - в заключение объявила состарившаяся в Совдепии Настасья Филипповна.
Бедная девочка в третий раз заревела во весь голос и прорыдала вывод: - Я не хочу жить с волками!
По-видимому, последняя реплика прозвучала сверх ожидаемого не только для меня: у бабушки слезы брызнули из глаз, она стала обнимать дитя. Покрывая поцелуями несчастное, мокрое от слез личико, женщина приговаривала: - Ах ты, моя умница, ах ты, моя глупенькая Как же мне тебя уберечь от волков, господи.
Она снова внушительно взглянула на меня и сказала: - Видали пацифистку?
У меня в глазах тоже стояли слезы: хотелось упасть на колени перед этой крошкой: то ли целовать заплаканные щечки, то ли молиться на нее, все еще всхлипывавшую маленькую мадонну...
Совсем в растрепанных чувствах явилась я на встречу с клиенткой. Бедная маленькая девочка из головы не шла, я все думала о том, как мало рождается таких на свет, и во что они в конце концов превращаются, и каково это - жить среди волков, а куда денешься, тоже непонятно...
Дамочка по фамилии Накойхер оказалась вполне симпатичной. Она, наверно, была очень одинокой, в полном соответствии со своей фамилией. Вела себя, как человек, которому необходимо выговориться. Меня почти не слушала, все пыталась рассказать о себе, своих проблемах и своих планах. Я до сих пор благодарна ей: в болтовне ее можно было не принимать участия.
Вечером, когда ушел последний клиент, я опять, в который раз посмотрела на телефон. Тот молчал. Жестоко, даже с некоторой издевкой.
Я закурила. Голова моя стала легкой от заполнившего ее дыма. Я легла на диван, закрыла глаза и стала представлять себе Сержа.
Сначала я представила блондина на средней палубе, затем образ Сержа стал четким. Добившись этого, я попыталась более или менее долго удерживать его перед глазами, а уже, когда смогла сделать последнее, стала приближать, притягивать этот образ к себе.
Теперь он стоял прямо передо мной и преданно, точно выполняя мои желания, смотрел в глаза.
– Позвони мне.
Серж молчал. Я стала просить его позвонить. Умоляла на все лады. Он заколебался. Я представила себе: вот он подходит к телефону, вот снимает трубку, вот набирает мой номер. Я ясно видела его пальцы и каждую цифру на телефоне.
Мне пришлось прокрутить эту сцену в уме несколько раз, всякий раз немножко по-другому. То это оказывался телефон-автомат на улице, то телефон в номере гостиницы, то телефон в чьей-то квартире. Оканчивалась же эта сцена всегда одинаково: пальцы Сержа нажимали на кнопки с цифрами моего номера. Я ясно видела: семь, пять, девять, два, девять, семь, три...