Чтение онлайн

И я помню секунду, когда он понял.

Он понял, что я никогда не была с мужчиной, и что-то в нём переломилось. Не остановилось — нет, он не отпустил меня. Но изменилось качество его прикосновений. Та уверенность, с которой он двигался до этого, стала другой — не меньше решительной, но... осознанной. Он стал считывать каждый мой вздох, как будто я была текстом, который он должен был выучить наизусть, не пропустив ни одной буквы.

— Соня, — сказал он снова, и в его голосе не было сомнения, только тяжесть осознания.

Он поднял меня на руках — легко, как будто я весила ничего, хотя я всегда считала себя слишком высокой, слишком угловатой —

и отнёс к дивану. Нет, не к дивану. К окну. К той его чёрной стене из стекла, за которой мерцал город. Он посадил меня на подоконник — холодный мрамор оказался под моими бёдрами, и я вздрогнула от контраста с его ладонями, которые всё ещё горели.

— Здесь холодно, — сказал он, но не двигался убрать меня оттуда. Он стоял между моих колен, и я чувствовала его близко — очень близко. Его пальцы прошлись по внутренней стороне моих бедер, под юбкой, и я поняла, что дрожу. Не от холода.

— Ты дрожишь, — заметил он, будто это было открытием.

— Я не дрожу, — соврала я.

Он улыбнулся — впервые за весь вечер, впервые, наверное, за всё время, что я его знала. Не той своей холодной улыбкой для прессы. Настоящей. Она сделала его почти молодым, почти уязвимым.

— Тогда это я дрожу, — сказал он и наклонился ко мне.

Его руки были под моей кофтой. Я не помню, как она оказалась расстёгнутой — возможно, он расстегнул её, возможно, я сама, не осознавая. Его ладони скользнули по моим рёбрам, поднимаясь вверх, и я застыла, затаив дыхание. Никто никогда не касался меня там. Никто не видел. Я была привычна к собственным прикосновениям — быстрым, функциональным, в темноте под одеялом. Но это было другое. Это было видение. Он смотрел на меня, и его глаза были темнее, чем обычно, зрачки расширены, и в них я видела своё отражение — растрепанное, раскрасневшееся, чужое.

— Красивая, — сказал он, и это прозвучало не как комплимент, а как констатация факта, как признание в чём-то неизбежном.

Он наклонил голову, и его рот оказался на моей шее, ниже, у ключицы, там, где бил пульс. Он поцеловал это место, потом прикусил — нежно, осторожно, но я почувствовала зубы, и это вырвало из меня звук, который я никогда раньше не издавала. Низкий, раскатистый, чужой.

— Тихо, — прошептал он мне в кожу. — Тихо, Соня. Я знаю. Я знаю.

Он не знал ничего. Он не знал, кто я. Но в тот момент он знал моё тело лучше, чем я сама.

Его руки спустились к поясу моей юбки. Пальцы задержались на молнии — не торопясь, давая мне время сказать «стоп». Я не сказала «стоп». Я подняла бёдра, помогая ему, и он стащил ткань вниз. Я сидела перед ним в одном белье — чёрном, простом, том, что я надевала утром, не зная, что кто-то его увидит. Он отстранился на шаг, и я почувствовала себя раздетой не только физически. Он видел меня. Всю. Мои колени, сжатые вместе из привычки держать всё под контролем, мои руки, сжимающие край подоконника, мой рот, слегка приоткрытый, потому что я забыла дышать носом.

— Не прячься, — сказал он тихо.

Я не знала, что прячусь, пока он не сказал. Я разжала пальцы, развела колени — медленно, с усилием, против каждого инстинкта самосохранения.

Он встал между моих бёдрами. Его руки легли мне на талию, притянули ближе, и я почувствовала его — твёрдость, напряжение, то, что он больше не скрывал. Это было новое ощущение — чужое тело, готовое, желающее, и оно было так близко к моему, что я чувствовала тепло через ткань его брюк.

— Скажи, если больно, — прошептал он, расстёгивая свою рубашку.

Я

хотела сказать, что мне не будет больно, что я не такая хрупкая, что я справлюсь. Но он уже целовал меня снова, и его рука скользнула вниз, под резинку трусиков, и я забыл, как дышать.

Его пальцы нашли меня там, где я никогда не позволяла себе долго задерживаться — не потому, что это было плохо, а потому, что это было бесполезно, это не приближало к цели, к плану, к завтрашнему дню. Но сейчас не было завтрашнего дня. Было только сейчас. И его пальцы — два, потом три — скользили по мне, находя точку, о которой я знала только теоретически, и я взвизгнула, прижавшись лбом к его плечу, царапая его рубашку ногтями.

— Здесь? — спросил он, и его голос был грубоватый, низкий, не похожий на его обычный деловой тон.

— Да, — выдохнула я. — Там. Пожалуйста.

Я никогда не говорила «пожалуйста» так. Никогда не просила. Он ввёл палец внутрь — медленно, осторожно, но я всё равно напряглась, потому что это было вторжение, это было чужое, это было оно. Он замер, чувствуя моё напряжение, и поцеловал мой висок, мой глаз, мой рот, пока я не расслабилась, пока моё тело не раскрылось для него, не привыкло к новому размеру, новому присутствию.

— Хорошо? — спросил он.

— Да, — соврала я, потому что было немного больно, но боль была неважна. Важно было другое — то, как он смотрел на меня, как будто я была центром вселенной.

Он снял брюки. Я видела это в отражении окна за его спиной — его силуэт, движение, то, как он освободился от ткани. Он был красив. Я не ожидала, что мужское тело может быть красивым — я видела фотографии, схемы, анатомические рисунки, но не это. Не живое, дышащее, желающее меня.

Он достал что-то из кармана брюк — фольгу, презерватив. Я смотрела, как он надевает его, и это было странно интимно — видеть его руки на себе, видеть, как он готовится. Потом он встал между моих ног снова, и я почувствовала его там, у входа, горячий, твёрдый, большой — слишком большим, казалось мне, и я испугалась в последний момент, застыв.

— Соня, — прошептал он, целуя мои веки. — Смотри на меня.

Я посмотрела. В его глазах не было холодности, которую я искала, чтобы оправдать свою ненависть. Там было только тепло, только внимание, только он.

— Я зайду медленно, — сказал он. — Ты контролируешь. Если больно — скажи, и я остановлюсь.

Я кивнула, не в силах говорить.

Он надавил. Медленно, как обещал, невероятно медленно, и я почувствовала, как он входит в меня — это было чувство растяжения, заполнения, вторжения. Боль была — острая, режущая, когда он прорывался сквозь барьер, который я носила в себе двадцать пять лет. Я застонала — не от удовольствия, от боли, — и он замер, весь напрягшийся, дрожащий от усилия сдержаться.

— Двигайся, — прошептала я ему в шею. — Пожалуйста, двигайся.

Он начал двигаться. Медленно, короткими толчками, давая мне привыкнуть. Боль уходила, уступая место чему-то другому — ощущению полноты, трения, его тяжести надо мной. Его руки держали мои бёдра, разведённые, уязвимые, и я чувствовала каждый его палец, каждое движение.

— Ты такая тёплая, — прошептал он, и его голос дрожал. — Такая узкая. Боже, Соня...

Он ускорился. Я обвила его ногами, притягивая глубже, и он вошёл до конца, уткнувшись в меня, и я закричала — не громко, но открыто, беззастенчиво. Это было уже не больно. Это было... другое. Это было как падение с высоты, но вверх, внутрь, в себя.