Чтение онлайн

Я открыл рот.

И не спросил.

— Устал, — сказал я. — Год тяжело начался.

— Год начался четыре дня назад, — сказала она.

— Вот именно, — сказал я. — А я уже устал. Плохой знак.

Она почти улыбнулась. Я почти забыл про папку.

Почти.

Потому что, пока она в маленькой кухне конторы мыла свою чашку — аккуратно, до скрипа, насухо, переворачивала и ставила на полку ровно, как делает всё, как, наверное, делал всё её честный мёртвый отец, — у меня в голове, в той тёмной комнате, куда я загнал две тысячи пятнадцатый, кто-то тихо, настойчиво стучал в стену.

Я знал,

Я просто впервые в жизни молился — не словами, я не умею словами, — чтобы за ней оказался чужой человек.

Кто угодно.

Только не он.

Глеб

Я позвонил ей в девять вечера, чего никогда не делаю.

Вечер — это моё. Тишина, окно, три чужих этажа. Но в этот вечер тишина была невыносимой: в ней слишком хорошо было слышно, как стучат в ту запертую дверь, за которой я держу две тысячи пятнадцатый год.

— Приезжай, — сказал я. Не «можешь приехать». Не «если хочешь». Приезжай.

— Сейчас девять, — сказала она.

— Я знаю, сколько сейчас, — сказал я. — Приезжай.

Я звал её не работать. Впервые — просто звал. Потому что рядом с ней та дверь молчала. Она была единственным, что заглушало стук.

Соня

Он позвонил, и я поехала, не раздумывая.

Это уже само по себе должно было меня испугать — я, которая всё раздумывает, всё считает, поехала по первому слову, в пальто на голую тревогу. Но я не испугалась. Мне хотелось к нему так, что было не до страха.

Три дня он был странный, закрытый, смотрел на меня как на нерешённую задачу. А сегодня в его голосе было другое — не холод, а что-то почти отчаянное, как у человека, который тонет и зовёт.

Я вызвала такси, не переодевшись толком, набросив первое, что попалось. Ехала через пустой ночной город — мокрый асфальт, редкие фары, гирлянды, которые ещё не сняли после Нового года. Я смотрела на летящие мимо огни и впервые за десять лет ловила себя на том, что счастлива.

Глеб

Она вошла, и в комнате стало можно дышать.

Я ходил из угла в угол с бокалом, пока она не приехала. Триста квадратов тишины, в которой слишком хорошо слышно собственную голову. А она вошла — и огромная холодная квартира вдруг сжалась до нормального человеческого размера, до расстояния вытянутой руки.

— Снимай пальто, — сказал я, хотя она уже сама начинала.

Она посмотрела на меня пристально. Улавливает всё.

— Ты пьян?

— Нет. Снимай.

Она сняла. Под ним — тонкий свитер, обтягивающий грудь. Я смотрел, как она складывает пальто аккуратно, до миллиметра, и стук за дверью утих. Просто от того, что она здесь.

— Вино? — спросил я.

— Давай.

Мы пили молча первые минуты. Потом я что-то начал рассказывать про сделку, она возражала — по привычке. Но её возражения были вялые, и я видел, как она смотрит на мои руки.

— Ты сегодня цепляешься к словам злее обычного, — сказала она, хотя сама цеплялась

— А ты сегодня соглашаешься реже обычного. Это подозрительно.

— Это вы заболели, — сказала она тихо. — Зовёте людей в девять вечера.

Я поставил бокал. Подошёл. Она не отодвинулась — поднялась навстречу, и я понял, что она ждала этого с момента, как вошла.

Я поцеловал её. Не как в прошлый раз — не со срывом, не с неожиданностью. Медленно, давая понять, что сегодня будет иначе. Она ответила сразу, раскрылась подо мной, и я почувствовал, как она трясётся — не от холода, от напряжения.

— Ты дрожишь, — сказал я, не отрываясь от её губ.

— А ты нет, — выдохнула она. — Ты всегда такой холодный, да?

— Проверишь?

Соня

Он поцеловал меня, и я поняла, что весь этот лёгкий разговор был ему так же не нужен, как и мне.

Это было не как в прошлый раз. Тогда был срыв, я не справилась с собой. Сегодня всё было другое — отчаяннее, на грани, будто мы оба куда-то опаздывали.

Он целовал меня медленно, методично, как делает всё — со счётом, с расчётом, но под этим счётом было что-то ломающееся. Я чувствовала это по его рукам: они шли по мне неуверенно, спрашивая разрешение, хотя он никогда ничего не спрашивал.

— Глеб, — прошептала я, когда он оторвался, чтобы перевести дыхание.

— Что?

— Ты... ты уверен?

Он засмеялся. Коротко, без радости.

— Нет. Но я уверен, что если сейчас не возьму тебя — я сойду с ума. Этого достаточно?

Мне хотелось сказать «нет, недостаточно, скажи, что хочешь меня, скажи, что нужна я, а не просто тело». Но я промолчала. Потому что и мне было нужно его тело. Потому что где-то очень глубоко я знала: это последний раз.

Он подхватил меня на руки — неожиданно легко, хотя я не из хрупких — и понёс в спальню. Я обвила его шею и уткнулась лицом в его сорочку, вдыхая запах — дорогой одеколон, пот, что-то ещё, что-то его, неповторимое.

Глеб

Я положил её на кровать и долго смотрел.

Она лежала, глядя на меня, и не прикрывалась — ни руками, ни словами. Это было новое. Всё, что было до этого, было в полутьме, в спешке, в нетрезвом бреду. Сейчас свет был включен, и я видел каждую деталь — как она тяжело дышит, как соскальзывает свитер с плеча, открывая лямку бюстгальтера.

— Что ты делаешь? — спросила она, когда я не двигался.

— Смотрю. Хочу запомнить.

— Запомнить что?

— Как ты выглядишь, когда ждёшь меня.

Она покраснела — впервые видел, как она краснеет. Соня, которая спорит со мной наравне, которая лезет в мои дела, которая, как я подозревал, врёт мне о чём-то важном.

— Не смотри так, — сказала она.

— Как?

— Как... как будто прощаешься.

Я не ответил. Потому что она была права. Потому что завтра, может быть, всё кончится. И я хотел успеть — успеть всё, что можно успеть за одну ночь.

Я подошёл ближе. Стал расстёгивать её джинсы — медленно, давая ей время остановить. Она не остановила. Подняла бёдра, помогая снять. Потом сидела в одном белье — чёрном, простом, не из тех, что носят, чтобы соблазнять, а из тех, что носят каждый день. Это возбудило меня больше, чем любое кружево.