Чтение онлайн

Я ошиблась во всём, что думала про этот вечер.

Пентхаус был тот же — триста квадратов, чёрные окна, город внизу как рассыпанная горсть огней. Но он зажёг только две лампы, и от этого огромная холодная комната впервые стала похожа не на витрину, а на жильё. Он был без пиджака, в одной рубашке, с закатанными рукавами, и выглядел моложе и проще, чем в конторе. На столе стояло вино и какая-то еда, которую он, видимо, заказал, потому что сам он, я уверена, не готовит, как не готовлю я.

— Я не умею принимать гостей, — сказал он почти виновато. —

У меня их не бывает.

— У меня тоже, — сказала я. — Так что мы квиты.

Он улыбнулся. И первый час был… хорошим. Был просто хорошим, без всякого второго дна. Мы пили вино, смотрели на город, говорили глупости, как на том корпоративе, и я опять дважды засмеялась вслух. Я ловила себя на том, что мне не хочется никуда. Что я могла бы сидеть вот так, в двух лампах, рядом с этим человеком, очень долго.

Это была ловушка, которую я расставила сама и в которую сама же попалась.

Ближе к полуночи он замолчал.

Долго смотрел в окно, на свои три этажа — я знала уже, что это его привычка, его молитва, его счёт. А потом сказал, не поворачиваясь:

— Я никому это не рассказывал. Целиком. Десять лет.

И я поняла, что сейчас будет, и у меня всё внутри застыло, потому что я десять лет шла к этой минуте — и десять лет не знала, что приду к ней вот так: рядом, в двух лампах, с бокалом, почти счастливая.

— Не рассказывайте, если не хотите, — сказала я.

Я сказала это искренне. Впервые за всю операцию я не хотела, чтобы он говорил. Я боялась того, что услышу. Не потому, что не знала, — потому что знала.

— Хочу, — сказал он. — С вами — хочу. Вы единственный человек, при котором мне не надо… — он поискал слово, — …держать осанку.

И рассказал.

— Нас было четверо, — начал он. — В тринадцатом году. Я, и трое, на чьи этажи я теперь смотрю. Мне был двадцать один. Я только закончил институт. Я был им нужен, потому что у меня были связи — отец, его имя открывало двери. У них были деньги, идея, злость. Хорошая команда. Мы за два года выросли в десять раз.

Он говорил ровно, как человек, который рассказывает не впервые — себе. Себе он это рассказывал тысячу раз, я слышала это по гладкости.

— На третий год был большой проект. Государственный. И я там допустил одну неточность.

Одна неточность.

Я смотрела на его лицо и слушала, как он называет это так. Одна неточность. Два слова. Я знала, что стоит за этими двумя словами, до последнего рубля, до последнего дня, до последней папиной строчки в последней папиной тетради, где он считал, сколько ещё продержится. Я знала это наизусть. А он называл это «одна неточность» и верил в это.

— Я был молодой, — продолжал он. — Я тогда считал, что некоторые вещи можно обойти. Что если конструкция запутанная, можно срезать угол так, чтобы цифры сошлись, а ответственность ушла туда, где её не так жалко. Я ошибся. Северов разобрался. Вызвал меня, разложил бумаги и дал выбор: уйти самому — с четвертью доли, или они меня вытолкнут — и тогда ничего, и несколько лет очень некомфортной жизни.

— И вы ушли, — сказала я. Голос держался. Я не знаю как, но держался.

— Я ушёл. Подписал. Получил два миллиона из восьми, которые мне были должны. — Он помолчал. — И знаете,

что самое глупое? Я ведь тогда был не прав. По-настоящему. Я схитрил, я думал, что умнее всех, и я заслужил, чтобы меня поймали за руку. Это я давно принял. На это я не в обиде.

Он повернулся ко мне.

— Я в обиде на другое. Что они сделали это вот так. Без разговора, без второго шанса, без «Глеб, ты дурак, садись, разберёмся». Несколько лет вместе — и за один день: вот бумага, вот дверь, четверть доли, и спасибо, что по-хорошему. Я к ним потом приходил. Не сразу — года через два, когда отпустило. Предлагал вернуться, начать заново, на любых условиях. Один раз. Второй. Третий. Я унижался, Соня, я, который ни перед кем не унижается. Они даже не ответили. Просто закрыли дверь и стёрли меня из своей жизни, как лишнюю строку.

Он сказал «как лишнюю строку», и у меня внутри что-то оборвалось, потому что он не знал, не мог знать, как близко прошёл.

— Вот мой счёт, — закончил он тихо. — Не за то, что выгнали. За то, что выгнали как мусор. Я просто хочу, чтобы они один раз почувствовали, каково это — когда тебя вычёркивают и не оборачиваются.

Он замолчал.

И я ждала.

Я только что услышала то, чего не ждала за десять лет: он признал вину. Сам, без давления. Сказал «я был не прав», «я заслужил», «я схитрил». Я готовилась к человеку, который оправдывается, — а передо мной сидел человек, который покаялся. Честно. Взросло. Я даже растерялась: так не должен говорить злодей, а мне нужен был злодей.

И поэтому я ждала ещё одного предложения. Одного. Если он умеет признавать вину — значит, сейчас, на этой же честной ноте, скажет: «а на том проекте был человек, на которого всё легло, и с ним из-за меня случилась беда». Что в его раскаянии найдётся место хоть тени того, кого он «увёл туда, где не так жалко».

Не нашлось.

Он покаялся во всём. В хитрости. В самонадеянности. В том, что заслужил изгнание. Он повинился даже за то, чего я от него не требовала, — а единственного, что касалось меня, в его покаянии не было вовсе.

Потому что для него этого не существовало. Он каялся за то, что помнил. А моего отца он не помнил.

В его честной, выстраданной, повинной истории про две тысячи пятнадцатый год моего папы просто не было.

Вообще не было. Не «он его не пожалел». Хуже. Его там просто нет. Глеб не увёл ответственность на живого человека — он увёл её «туда, где не так жалко». Туда. В пустое место. Папа для него был не человеком, которого он погубил, — а направлением, в которое удобно столкнуть лишний вес.

Я сидела в двух метрах от него, в его рубашке вином пахнущей комнате, и понимала, что мой папа умер дважды. Один раз — в шестнадцатом году, по-настоящему. И второй раз — вот сейчас, в этой истории, из которой его стёрли так чисто, что рассказчик даже не заметил, что кого-то стирает.

Я могла сказать это всё прямо сейчас.

Я чувствовала, как это поднимается к горлу — горячее, готовое, страшное. Одно предложение. «Тот человек, на которого ты увёл ответственность, был мой отец. Его звали Николай Сергеевич Гущин. Он повесился через год, потому что не вынес того, что ты называешь одной неточностью».