Один плюс три
Шрифт:
– Борн, я на тебя найду управу! Бла, бла, бла...
Когда слюна этого типка попала мне на туфли, вытащил Глок. Типик унёсся от меня как ветер. 'А если!' - мысль мелькнула интересная.
– Атаман, а давай в Ясной Олимпиаду замутим, - напряг Шатрова.
– Не потянем.
– Тогда пятиборье!..
Пятиборье замутили. Победил Семён Будённый.
Глава 24.
Мне работать,
– Вот решили этот чин реанимировать, - весело объявил мне Перегудов.
– А форма?
– А сами.
– Зося, ты мне форму построишь? Летнюю.
Зося угукнула согласием.
– Околыш фуражки и выпушка на брюках - фиолетовые, - просветил Перегудов.
– Хм, чуть-чуть фиолетовый Борн!
– съязвила Зося, Перегудов не понял: - 'Какая голубизна?'
– Хм. Поговорку придумал: "А мне всё фиолетово, я - таможня". Зося хохотнула.
– Браво, герр майор!
– хохоток и у Перегудова присутствовал.
– У нас говорят - херр майор, - удружила опять Зося.
Но форму пошила за два дня. И на службу я заявился в летней форме с множеством стрелочек на рубашке с коротким рукавом. Шатров одеяние заценил. Зося меня сфоткала, отксерила и отфотошопила. Изображение поехало к вышестоящему начальству, и получило "добро". Зося ещё стала автором "Реформы военной униформы" с выплатой кругленькой премии. Чехословаки также форму оценили. И Зосю тоже. А вот с Кисой у них началась затяжная, позиционная война. Чудил и Борисов.
– Борн, почём ноне негранёные алмазы?
– вопросил и высыпал на левую ладонь из замшевого мешочка кучку невзрачных камешков, у меня в кабинете.
– И это ты мне, начальнику таможни, показываешь?
– Фу-ты, ну ты. Я, может их нашёл.
– Нашёл?
– Вижу я, ты не в курсах. Пока, мажор!..
И пропал на три дня. С Эльзой. Вернулись вечером, когда я слушал компромат на Фиму, записанный Зосей на диктофон. Эльза сияла с диадемой, усыпанной алмазами, алмазным ожерельем и браслетом. Потом засияла и Зося; Борисов ей подарил большой и малый гарнитуры из благородного опала. Малый гарнитур она нацепила на работу, а я с утра чихвостил Фиму за ультралевизну. Как оказалось тщетно.
А на обновлённую Зосю повёлся Киса Воробьянинов. После обеда преподнёс букет роз, грассируя, шептал всякие шалости. Утром явился опять с розами, и с иссиня-чёрной шевелюрой. Чернявость у него длилась целый день. А сранья он задержался, и пришёл бритым наголо. Краска для волос подвела. Контрафакт попался. А стриг и брил Бендер. Час на таможне стоял улётный ржач, хоть психиатра вызывай. Киса не понял юмора. Но стал строчить доносы на меня. Меня вызвал Перегудов. Поехал объясняться, и с романом Ильфа и Петрова. Перегудов почитал, по заложенным мною страницам, и тоже ржал с полчаса.
– Езжай работать, комик.
Вышел от начальства на улицу. Вау, "Bentley" золотисто-шоколадного цвета, подъезжает к Госбанку, и из него выходит, в сопровождении шоколадного телохранителя, Парамонов. Холёный как рояль.
– Ба, какие, люди! Борн, вы мне позарез нужны-то!
–
Салют, герр олигарх. Зачем?– У вас не найдётся двадцать-тридцать тыщ? Участок я приобрёл, а там нефть обнаружилась-то!
– И я в олигархи хочу! Деньги дам. А где машину откопали, Савва Мироныч?
– Сие тайна, майор, - в глухую зашифровался купец. Так и не сказал, где нашёл "Mulsanne".
От него узнал интереснейшие новости. На севере от Каменской, возле Странных гор, нашли почитай всю таблицу Менделеева. И самородковое золото. Начиналась золотая лихорадка, бригады рванули мыть золото, рабочих в Ростове стало не хватать. И стали печатать новые рубли на бумаге из города Фабриано. Я и не знал, что у них такая роскошная бумага, хоть евро печатай. Вечером, съездил, к лялькам мадам Дран. Обновиться.
Утром выехал из Ростова; курс - на таможню. Вялый, сонный, зевающий, получил с лёту две проблемы. Пришёл Воробьянинов и стал обвинять сразу во всех смертных грехах.
– И ещё ваша Зося. Она, она неуправляемая, - заявил в конце.
– Ты писал, аноним?
– достал пачку доносов, помахал перед носом Кисы.
– Зося, иди сюда, не хрен подслушивать!
– зашла Зося.
– И?
– Он ко мне целый день вчера приставал, господин майор, - заявила принцеждущая.
– Так, Воробьянинов, пиши заявление на увольнение. По состоянию здоровья.
– На каком основании?
– пенсне Кисы воинственно блеснули.
– Я здоров!
– А я его тебе сейчас уменьшу, старый козёл!
– и достал Глок. Больше я Кису в здании таможни не видел...
– А вот, что Фима подбросил, - добивала меня Зося - прилежный секретарь.
– Прокламация! Левацкая! Фиму, ко мне!
Притопал Фима. Я его, пересиля себя (Спокойно "Ипполит", спокойно), попытался вразумить. Получил зеро. Через день вызвал нашего главного полицая станицы - вахмистра Приходько. Тот с Фимой минут пять поговорил, и всё. Фима забыл о своих глупостях. Через неделю поставил Приходько бутыль шустовского коньяка.
– Что ты ему сказал, Кузьма Кузьмич?
– Дословно? Сказал, что сидит у меня зэк-рецидивист Лёлик, по кличке Болек, и бабу себе требует. Я и предложил Фиме у Лёлика погостить. Жидкий, пошёл ноне Марат-Робеспьер.
– Даже так? Очко не железное, и без нужной резьбы...
Фима стал кандидатскую диссертацию писать, как ему и советовал. А сердиться на него долго я не мог. Как переводчик Фима был на своём месте - заслуженном. После Кисы к нам приехал новый мой зам - Окунев Борис Захарович. Чудесного зама получил.
Курды, от князя Рустама, подарками заваливали, пришлось выделять комнату. Таможню перевёл на хозрасчёт благодаря этим презентам. Достроили караван-сарай, казарму погранцам. Яхт-клуб, ночной клуб отстраивались.
– Клуб назову - "69". Зося не хихикай, ты совладелица, ищи ди-джея. Эльза субботник провела с озеленением территории.
А потом и князь Рустам приехал. 100% копия меня. Только у него залысины небольшие были и тёмные усы с загнутыми кончиками. Похож на джигита с повадками толи английского лорда, толи русского аристократа. И опять с подарками, и живыми тоже, и варьете а ля натюрель в отдельном для меня, шатре. И общались мы по-русски, но мало; князь спешил в Ростов.