Чтение онлайн

Когда я упомянул имя Фадеева и сказал что-то о его кончине, Эренбург поразил меня.

– Его смерть не была естественной. Он покончил с собой, – уверенно произнес Илья Григорьевич.

Я был удивлен новостью о самоубийстве писателя, спросил, при каких обстоятельствах это случилось. И тут Эренбург сразил меня окончательно. По его словам, Фадеев незадолго до кончины вернулся из поездки в Южную Америку. В Аргентине и соседних странах, где после окончания Второй мировой войны осело много беглецов из Украины, перед ужином в какой-то гостинице Фадеева привели в маленькую комнату в глубине гостиничного ресторана, один из сопровождавших его местных русскоговорящих людей сказал писателю, что ему надо приготовиться к важной встрече и запастись мужеством, чтобы перенести то, что сейчас произойдет. Фадеев напрягся, предчувствуя недоброе, дверь комнаты открылась, и в комнату вошел еще не старый человек. Он приблизился

к Александру Александровичу и представился:

– Я Олег Кошевой. Я и есть тот, кого вы изобразили в вашей «Молодой гвардии».

Из этого следовало, что он не был казнен фашистами, как написал Фадеев, а перешел на службу к немцам, с ними был вытеснен с территории СССР русскими войсками, а затем перебрался в Южную Америку и там осел.

– Мне кажется, – объяснил тогда Илья Григорьевич Эренбург, – что Фадеев так и не оправился от этого шока, хотя и доказательств, что ему представили того самого Олега Кошевого, какого он вывел в герои в своей книге, не было. Ведь получалось, что главная книга его жизни основана на неправде, и он не смог пережить этой мысли. Она его и привела к самоубийству.

Я не думаю, что Фадеева могла убить гипертрофированная совестливость. Известно, что ему была присуща пагубная «двусмысленность», проявлявшаяся множество раз. Он, например, с гневом осуждал с трибун и в печати творчество Б. Л. Пастернака, обзывал великого поэта плохим виршеплетом, «безыдейным и аполитичным», а в глубине души восхищался творчеством этого поэта. Недаром тот же И. Г. Оренбург вспоминал в мемуарах:

Помню нашу встречу после доклада Фадеева (на собрании писателей в Москве в сентябре 1946 г. – В. С.), в котором он обличал «отход от жизни» некоторых писателей, среди них Пастернака. Мы случайно встретились на улице – Александр Александрович уговорил меня пойти в кафе, заказал коньяк и сразу сказал: «Илья Григорьевич, хотите послушать настоящую поэзию?» Он начал читать на память стихи Пастернака, не мог остановиться, прервал чтение только для того, чтобы спросить: «Хорошо?». Это было не лицемерием, а драмой человека, отдавшего всю свою жизнь делу, которое он считал правым (Люди, годы, жизнь. М.: Советский писатель, 1990. Т. 3, С. 128–129).

Таких «нелицемерных» драм в его жизни было много, они могли накапливаться и давить на душу этого человека, а последняя капля могла оказаться столь тягостной, что сил для жизни уже не оставила.

Я учился на втором курсе Тимирязевки, когда мне кто-то посоветовал (кажется, Геллерман) посетить цитолога, который в прошлом состоял в команде Н.И. Вавилова, был арестован, в заключении искалечен и теперь живет в Москве. Было сказано, что он ищет студентов, которые бы помогали ему в экспериментах. Я приехал на Новопесчаную улицу (за метро Сокол) на квартиру к Элленгорну и стал у него бывать, как минимум, по два раза в неделю после занятий в академии.

У Якова Евгеньевича не двигались ноги, и он мог очень ограниченно шевелить пальцами, но сохранял огромную жизнестойкость, бодрость духа и командный тон (голосок у него был тонкий, пронзительный, капризный и требовательный). О себе он был неимоверно высокого мнения, и о своих достоинствах сообщил мне сразу же при первой встрече. Он сказал, что знает несколько языков, помнит все детали, нужные для экспериментов, что у него прекрасный слух, великолепное зрение, что он может диктовать тексты, которые не требуют редактирования или исправления. В качестве примера он сослался на то, как был куплен их телевизор, стоявший на тумбе в углу комнаты напротив его кровати. «Хотя я не двигаюсь, но это я выбрал этот телевизор, – объяснил он мне, – и он самый лучший из всех, что продают. Я специально узнавал, у какого телевизора самый широкий диапазон воспроизведения звука в мегагерцах. Именно эта модель самая лучшая, и мы его купили». Подобные суждения высказывались по самым разным поводам.

После выхода из заключения, где следователи или сокамерники перебили Якову Евгеньевичу позвоночник, после чего он стал полным инвалидом, он решил перейти на сторону Лысенко. Под начало самого «Главного мичуринца» попасть не удалось, но зато ближайший его сотрудник Иван Евдокимович Глущенко заинтересованно откликнулся на предложение грамотного цитолога. Элленгорна зачислили старшим научным сотрудником лаборатории Глущенко в Институте генетики АН СССР (после ареста И. И. Вавилова директором стал Лысенко, а Глущенко заведовал отдельной лабораторией). В эти годы все более активно в ряды лысенковцев рвалась старая большевичка Ольга Борисовна Лепешинская, заявлявшая, что она якобы доказала возникновение

живых клеток из бесклеточного материала. Глущенко с Лепешинской подружился, стал помогать ей пробивать в печать ее книгу о происхождении клеток, написал к ней предисловие, и так как собственных цитологических идей у Глущенко не было, Элленгорну удалось заинтересовать его своими предложениями.

Договорились, что Элленгорну привезут на дом микроскоп и нужные причиндалы, к нему будут приезжать сотрудницы Глущенко и по словесным указаниям лежащего в постели Элленгорна они будут вести эксперименты. Первая совместная с Глущенко публикация 1950 г. содержала совершенно нелепые утверждения. Как заявлял Г. К. Хрущов: «В работах профессоров И. Е. Глущенко, Я. Е. Элленгорна и кандидата биологических наук А. С. Афанасьевой, а также доцента К. М. Завадского было непосредственно показано новообразование клеточных форм в таких структурах, как безъядерная клетка, и образование в этих клетках ядер, что до сих пор считалось совершенно невозможным». Эта вопиющая нелепость была выдана за последнее слово «мичуринской биологии» и распропагандирована сторонниками Лепешинской и Лысенко.

Следующая идея, предложенная Элленгорном Глущенко, заключалась в том, чтобы обнаружить проникновение сразу нескольких спермиев в одну яйцеклетку (множественное оплодотворение). Глущенко, который в общих вопросах биологии был не силен, идея захватила. Ведь, если в клетку проникают и оплодотворяют её ядро сразу несколько сперматозоидов, то все рассуждения генетиков о количественных закономерностях скрещивания (правила Менделя) безосновательны и от них следует отказаться. Опять на квартиру к Элленгорну стали приезжать сотрудницы Глущенко, и столь же лихо, как и в первых случаях, множественное оплодотворение было описано, и статьи по этому поводу опубликованы.

Глущенко теперь стал выезжать за границу для расширения связей с «мичуринцами» во всем свете и рассказывать о множественном оплодотворении. Но, как Яков Евгеньевич рассказал мне, ему не нравилось, что, выступая на Западе, Глущенко приписывал это эпохальное открытие только себе самому, тогда как в экспериментах он участия не принимал вовсе и не знал даже, с какого бока надо подходить к микроскопу. И тогда Элленгорн придумал способ, как отплатить за вероломство. Он внушил Глущенко мысль, что может сам переводить его выступления на английский, причем более качественно, чем официальные переводчики, не знающие тонких деталей цитологической терминологии. Поэтому он, Элленгорн, будет диктовать тексты по-английски, после чего Глущенко перед выступлениями за границей сможет давать их толмачам, приставленным принимающей стороной. Предложение понравилось, переводчики стали приезжать к Элленгорну домой, они и на самом деле не знали терминологии, и тут он прибег к хитрости. Диктуя тексты, он везде специально заменял слово «множественное» словом «многократное». Специалистам-биологам была ясна нелепость утверждений, что уже оплодотворенная один раз яйцеклетка оплодотворяется повторно следующим спермием, но эта деталь оставалось незамеченной переводчиками. Глущенко, не знающий иностранных языков, также не мог усмотреть подвоха, однако его речи производили на Западе фурор.

Вместе с Яковом Евгеньевичем жили его родители. Отец, Евгений Яковлевич, был одним из самых первых фотографов в России и показывал мне действительно интересные снимки (дагерротипы) – как правило, он специально сбивал фокус, чтобы получались слегка размытые изображения деревьев, склонившихся над водой, цветков с усевшимися на них насекомыми. Эта дымка на снимках была необычной для времен соцреализма, когда все должно было быть четким, ясным и прямолинейным. А тут какой-то сюрреализм или сюрреальный импрессионизм. Но были в его коллекции и великолепные снимки выдающихся отечественных ученых, изобретателей и техников.

Вечером домой возвращалась жена Якова Евгеньевича – Нина Титовна Кахидзе, которую потом я встречал несколько раз в Институте физиологии растений Академии наук. Я слышал, что она была прекрасным специалистом в своей области. Был у них сын, так же как и я, студент какого-то технического вуза (по-моему, он учился в авиационном институте).

Мать Элленгорна – невысокая худенькая женщина поразила меня таким рассказом. Хотя после устройства сына старшим научным сотрудником материально они стали жить неплохо, но жилищные условия были тяжелыми. Они ютились в полуподвале, стены промокали и промерзали, и надежд на улучшение жилья не было. С улицы по торцу дома к их входной двери шла узенькая лестница вниз, над дверью висела лампочка, в дожди и снег площадочку перед входной дверью заливало или засыпало снегом, грязь тащилась в квартиру, кирпичные ступени лестницы покрывались коркой льда. В дожди приходилось в лужу кидать кирпичи, чтобы наступать на них, а не ставить ноги в грязную жижу на площадочке перед дверью.