Чтение онлайн

В июле 1954 г. я поехал в Москву. Первые экзамены в МГУ я сдал на пятерки, однако на последнем – по физике – знаменитый тогда своими антисемитскими выходками Г. А. Бендриков (доцент физфака МГУ, активный и многолетний член парткома этого факультета) поставил всем мальчикам с фамилией, вроде моей, трояки. Секретарю приемной комиссии биофака МГУ О. В. Вальцевой, очевидно, хотелось видеть меня в числе студентов (я представил при сдаче документов несколько грамот, которыми меня награждали за работу юннатом и показал также медаль Всесоюзной сельскохозяйственной выставки), поэтому сразу после экзамена, когда я закрыл за собой дверь экзаменационного класса и стоял, опустошенный, с листком, в котором красовался трояк, она взяла меня за руку и поняла, что у меня подскочила температура. Без лишних слов Ольга Владимировна повела меня в медицинский

кабинет, располагавшийся в том же здании на Моховой, врач поставила градусник, убедилась, что у меня действительно высокая температура, и выдала Вальцевой соответствующую справку. После этого мне было сказано, что через два дня я должен подойти к секретарю приемной комиссии университета, доценту-физику Рему Викторовичу Хохлову (будущему академику и ректору МГУ), который выписал мне направление на переэкзаменовку по физике. На мое несчастье я попал опять к Бендрикову. Тот саркастически улыбнулся, увидев направление на повторную сдачу экзамена, и стал расспрашивать, кто мои родители (с употреблением слов «что же это за мохнатая лапа так тебя в университет продавливает?»). Я сказал, что мой папа умер от туберкулеза, а мама работает уборщицей в Домах Коммуны, в которых мы живем в Горьком, но объяснения не помогли, тройка была выставлена мне снова. С мечтой об учебе в Московском университете пришлось расстаться. Тогда Ольга Владимировна Вальцева пришла со мной снова к Хохлову. Тот поговорил со мной, поразив удивительной мягкостью и сердечностью, и узнав от Вальцевой про медаль, посоветовал мне поехать в Министерство высшего образования в Центральную приемную комиссию, работавшую в тот год при министерстве. На основании полученных отметок комиссия могла направить абитуриентов в какой-то другой вуз, где и экзамены были на две недели позже, и таких высоких требований для поступающих не было. Я пришел в эту комиссию.

Таких, как я, абитуриентов, явилось в тот день немного, а весь огромный зал в здании министерства на Трубной площади заполонили мамы не прошедших в МГУ или физтех. Всех принимал заместитель министра образования М.А. Прокофьев [10] . Он сидел на сцене зала, а мамы по одной поднимались на сцену и объясняли ему суть их просьбы. Я просидел почти до шести вечера и только тогда смог подойти к заместителю министра. Я показал ему отметки за сданные экзамены, а также грамоты за мои юннатские достижения и медаль ВСХВ за улучшение агротехники выращивания картофеля, и мне через несколько дней выдали направление для зачисления в Московскую сельскохозяйственную академию имени К. А. Тимирязева.

Академия была первоклассным вузом со старыми, еще дореволюционными традициями и удивительно сильным составом профессоров. Через пару месяцев после начала занятий один из доцентов, который вел занятия по ботанике в нашей группе, Владимир Николаевич Исаии, обратил внимание на то, что у меня есть навыки приемов микроскопирования, приготовления анатомических препаратов, зарисовки того, что видно в микроскоп. Он расспросил меня, откуда мне эти приемы известны, а, выслушав объяснение об учебе у Петра Андреевича Суворова, пригласил меня прийти к нему после занятий в его кабинет. Он рассказал, что занимается исследованием растений семейства тыквенных, и предложил заняться теми вопросами, которые были бы мне посильны. Так я начал готовиться к изучению анатомического строения кожуры семян тыквенных.

Три раза в неделю после занятий я приходил на кафедру ботаники в огромный кабинет Владимира Николаевича, занимал стол напротив его стола, налаживал микроскоп и начинал просматривать, зарисовывать и фотографировать приготовленные мной препараты.

Владимир Николаевич был автором учебника для вузов и техникумов, лауреатом Сталинской премии, а помимо этого высокоодаренным человеком, любил музыку и иногда в позднее время, когда на кафедре не оставалось ни одного человека, он начинал распевать мелодии из опер, а я старался подпевать ему

На первом этапе работы главную трудность представляло то, что кожура семян тыкв, дынь, арбузов и других представителей тыквенных была очень твердой. Когда я попробовал приготовить первые тончайшие срезы кожуры в микротоме (приборе для срезания с поверхностей объектов пленок такой толщины, чтобы они были доступны наблюдению в микроскопе при большом увеличении,

условно говоря, прозрачны для просмотра в микроскоп) я мгновенно сделал зазубрину на ноже микротома, и его пришлось отдать затачивать снова.

Я уселся за чтение руководств по микроскопии (все они были в основном на немецком). Переводил я тексты с огромным трудом: немецкого я не знал, поэтому рядом со мной всегда был потрепанный учебник немецкого языка и словарь, в целом нахальства было больше, чем истинного понимания, но тем не менее работа как-то продвигалась. Потом в издательстве МГУ была издана книга о деталях микроскопической техники, и я пользовался ею, несколько раз ездил на консультации к доценту кафедры высших растений МГУ Даниилу Александровичу Транковскому. Наконец я узнал, что можно размягчить кожуру, не изменяя её анатомического строения, в особом маслянистом веществе – терпениоле. Но где его взять? В тот год мама сдавала маленькую комнату в нашей горьковской квартире двум студенткам медицинского института, и отец одной из них был директором крупнейшего химического комбината в городе Дзержинске.

Пока я мучился с поиском терпениола в разных местах, подошли студенческие каникулы, я сдал сессию и уехал в Горький. В один из первых же вечеров дома я рассказал этим девушкам, как учусь в Москве, что у нас за академия, упомянул о работе под руководством Исаина и о возникшей трудности. Через пару дней одна из девушек уехала на выходные в Дзержинск и с видом победительницы привезла мне оттуда бутылочку с терпениолом. Оказалось, что на комбинате отец мгновенно нашел ей то, за чем я гонялся в Москве, наверное, месяц. С той поры работа пошла «как по маслу». За год мне удалось получить качественные микрофотографии структур кожуры семян около трех десятков видов, входивших в многоликое семейство тыквенных растений.

За зиму 1954 и весну 1955 г. мы наработали с Исаиным достаточно данных (он по сравнительной морфологии представителей этого семейства, я по анатомии семян). В 1955 г. я представил свою работу на конкурс студенческих научных работ и получил за нее вторую премию академии. У меня сложились хорошие отношения с Виталием Ивановичем Эделынтейном, заведовавшим кафедрой овощеводства. Его избрали Почетным Академиком ВАСХНИЛ, присудили Сталинскую премию, что, впрочем, никак не сказалось на его характере и не придало ему чванства или излишней самоуверенности.

Изучая кожуру семян, я обнаружил, что у всех родов и видов семян этого могучего семейства, не просто различное строение, а что можно усмотреть в меняющихся структурах некоторые зависимости всё большего их усложнения по мере эволюции. Я расположил изученные мною препараты с учетом анатомического строения их семенной кожуры и начал задумываться над тем, как могло в природе возникнуть это усложнение структур, какие из тканей менялись, какие оставались консервативными, как группируются роды в зависимости от сложности их кожуры семян. Я стал читать статьи об эволюции семейства тыквенных и обнаружил, что эта проблема содержит много неясных до сих пор вопросов.

Тогда я попытался, основываясь на полученных мною анатомических данных, составить свою схему эволюции семейства тыквенных. Когда я сравнил её с опубликованными другими авторами, я увидел, что она напоминает в каких-то деталях уже известные ученым схемы, а в чем-то отличается от них. Пришлось заняться систематизированием полученных данных, более детальным построением на их основе предположений об эволюционном процессе в этом семействе. В 1957 и 1961 г. вышли две моих статьи об анатомии семян тыквенных и эволюции (эти работы были с вниманием проанализированы в обзоре исследований, ежегодно публикуемом Ботаническим центром в Кью, Великобритания), а позже я защитил диссертацию по этой теме и стал кандидатом биологических наук.

П. А. Суворов на кафедре ботаники Горьковского университета. Июль 1959 г. (фото В. Сойфера)

В конце весеннего семестра второго курса я решил сменить научные интересы и стал заниматься физиологией растений (подозреваю, очень этим обидев дорогого Владимира Николаевича Исаина). Но меня тянуло от ботаники к более сложным проблемам биохимии и формирования органов, а не только их строения. Лекции по физиологии растений нам читал блистательный Иван Исидорович Гунар. Он в те годы играл в Тимирязевке, да, пожалуй, и вообще в биологических кругах Москвы, исключительную роль. Он заведовал кафедрой физиологии растений, хотя и не носил высоких академических титулов, оставаясь доцентом и кандидатом наук (правда, в 1952 г. был удостоен Сталинской премии за синтез и испытание нового класса гербицидов – изопропил-фенил-карбаматов). Я понимал это пренебрежение к званиям просто: тратить время на написание докторской ему было и скучно, и уже нелепо.