Чтение онлайн

И тогда они придумали, как улучшить жилищные условия. В дом был приглашен Глущенко, который после сессии ВАСХНИЛ 1948 г. занял важный пост ученого секретаря Президиума АН СССР по биологическим наукам при президенте С. И. Вавилове. Власть у него была огромной. Звали его специально на вечер. Дело было глубокой осенью, дождливой и противной. Лесенка была высокой, узкой, с раскрытым зонтом спуститься к входу было невозможно, так что неминуемо надо было идти какое-то время под дождем. А мама Якова Евгеньевича, как она рассказала мне, гордясь своей выдумкой, вывернула лампочку перед входной дверью. Глущенко в кромешной тьме, да еще под дождем, конечно, оступился на этих проклятых кирпичах и плюхнулся в грязь. Вопрос был решен: семью старшего научного сотрудника спешно переселили в новый дом на Новопесчаной улице. Соседом наверху оказался известный антрополог М. М. Герасимов, который восстанавливал лица по черепам

и очень прославился в это время (позже мы с ним тоже подружились).

Меня Яков Евгеньевич уговорил заняться тем, чтобы доказать, что в различных участках цитоплазмы клеток существуют зоны с сильно различающейся кислотностью и щелочностью. Для этого надо было вводить в срезы с растительных тканей, рассматриваемые при максимально большом увеличении микроскопа, красители, дающие окраску при разных значениях pH. То, что я видел и сообщал ему, его не устраивало. Он всегда считал, что я неправильно вижу, так как там, где, по его мнению, должны были быть сильно кислые зоны, я видел щелочные, и наоборот. Эта борьба продолжалась более года, после чего я перестал к нему ходить. Но мне удалось один раз свозить его в инвалидной коляске и в огромном ЗИМе ректора ТСХА Г. М. Лозы на лекцию в Тимирязевку. На нее пришли тогда Атабекова, Прянишникова, Геллерман, человек 20 студентов, и Яков Евгеньевич был очень рад этому событию.

Контакты с Элленгорном показали мне, какой была на самом деле наука лысенковцев, как они «добывали» доказательства неверности генетики.

Огромный след в жизни оставила первая поездка на целину летом 1956 г. после окончания второго курса. Весь наш курс, как и большинство студентов с других факультетов, были командированы почти на всё лето «поднимать целину». Нас погрузили в товарные вагоны, в которых были установлены двухъярусные нары, и суток пять мы ехали в Орск, а оттуда нас на грузовиках повезли в совхоз Буруктальский в Северном Казахстане. В этом месте на огромной территории прежних бескрайних казахских степей предыдущим летом распахали землю и начали выращивать пшеницу. Директором совхоза был Валерий Семенович Дзюба. Как говорили приехавшие до нас механизаторы, его предыдущим местом работы был лагерь для заключенных, где он был начальником. Это был могучего роста мужчина, ничем, впрочем, свирепым не отличавшийся, а даже напротив, довольно добродушно отнесшийся к нам, студентам.

Когда мы добрались до места поздно вечером, нам показали ряд стоящих полукаре брезентовых палаток, на шесть человек каждая. В центре площадки в углублении этого «каре» были врыты столбики, на них прилажен стол и скамейки, на столбах сбоку висели два или три электрических фонаря. За палатками тарахтел движок, а от него тянулись к лампочкам тонкие провода. За столами сидело двое или трое парней, две или три женщины расставляли плошки на столах и подтаскивали чаны с чем-то съестным.

Мы разгрузились, разобрались с товарищами, определив, кто с кем будет жить в палатках, и стали укладывать свои нехитрые пожитки внутри них. Потом раздались удары чего-то металлического о висящий на цепи обрезок рельса. Теперь каждое утро этот звук будил нас, а сейчас он созывал всех к ужину.

Всего в совхоз Буруктальский из Тимирязевки приехало несколько тысяч студентов, которых расселили по палаточным лагерям. Среди нашей группы выделялся своим ростом и внушительными размерами один студент чуть более старшего возраста, деревенский парень, возможно, уже отслуживший в армии. К нему перед самым ужином подошел бригадир и сказал, что единственное, что не успели хозяева приготовить, это вырыть яму для отхожего места. В руках он держал обычную лопату, новенькую, еще не использованную, с хорошей деревянной ручкой. Бригадир сказал, что он выбрал этого студента, как наиболее крепкого, да к тому же по виду знакомого с деревенской жизнью, почему он и думает, что именно ему не составит труда быстро до ужина завершить нехитрое дело. Я заметил, что местные парни с интересом следили за этой сценкой из разных углов площадки, причем интерес был явно нездоровым.

Наш богатырь-увалень взял лопату, подошел к указанному бригадиром месту, хорошо освещенному фонарем, приготовился копать и со всей силой надавил на лопату. Она не вошла в землю даже на сантиметр, хотя над этим местом стояла пожухлая трава и было ясно, что это не бетонная плита, не асфальтированный участок, а обычная земля. Крякнув и напрягшись, наш здоровяк надавил на край лопаты с удвоенной силой. Черенок хряснул и сломался. Со всех сторон раздался дружный хохот. Так мы познакомились с первой особенностью целинных почв – их огромной плотностью. Потом мы услышали рассказы тех, кто приехал сюда годом раньше, что когда первые механизаторы повели мощные трактора с

плугами по этим степям, то через каких-то полчаса работы лемеха плугов разогревались докрасна, приходилось часто останавливаться и ждать, пока металл остынет.

На следующее утро нас распределили на разные работы, и я присоединился к студенту из нашей группы и моему другу Гене Пчелинцеву, который уже был вполне зрелым и знающим механизатором, отслужившим армию, по-моему, в танковых войсках, любившему технику. Нас двоих привезли на грузовике на поле, на котором ржавели остовы десятков комбайнов и тракторов. Все они были техникой, доставленной в совхоз в предыдущем году и сломанной вконец нерадивыми горе-механизаторами.

– Можете взять в грузовике любые инструменты, – объяснил Гене привезший нас человек, – и начните собирать трактор. Недостающие детали можете снимать с любой из машин, свезенных на это кладбище. Если дней за пять или за неделю соберете работающий трактор, мы вам запишем двойную выработку.

После этого мы забрали из кузова его машины разводные ключи, пару кувалдочек, молотки, ручную дрель с набором сверл и еще какие-то инструменты, он сел в кабину и уехал, сообщив напоследок, что в полдень нам привезут обед, а заберут нас в лагерь где-то вечером, когда уже начнет смеркаться.

Благодаря несомненному таланту Гены Пчелинцева мы за неделю действительно собрали тарахтевший и двигавшийся вперед, назад и в стороны трактор. Чтобы проверить нашу работу, на кладбище приехал какой-то местный механик, уселся управлять ручками трактора, убедился, что он действительно на ходу и сказал, что сильно удивлен. Вот действительно тимирязевцы, заключил он. Надо же, из этой рухляди работающий трактор собрали.

Все дни, пока мы трудились на этом кладбище, меня не оставляло удивление, как местные молодцы ухитрились за сезон угробить такое количество первоклассной и дорогой техники. За годы учебы в академии и бесед со студентами, поступившими в неё из сел и деревень, я, хоть и был жителем городским, но отлично усвоил, как велика роль техники на селе, как бьются директора совхозов и председатели колхозов за выделение фондов на новую технику и как её холят и лелеют. А тут лучшее из того, что выпускалось в стране, было угроблено в кратчайший срок без малейшего сожаления. Теперь ждали привоза такого же количества новеньких тракторов и комбайнов. Прошлогодние машины никому нужны не были. Ведь и сборку трактора нашими руками местное начальство затеяло вовсе не для того, чтобы обеспечить себя единицей техники, а только для того, чтобы занять нас хоть чем-то. Новую же технику ждали со дня на день и не скрывали, что за этот сезон её всю раздолбают и свезут на это кладбище или отведут в другом месте участок для нового кладбища.

Довелось мне однажды увидеть еще одну сцену, закончившуюся поломкой сразу двух новеньких тракторов. Напившиеся до безумия механизаторы поспорили, кто кого перетянет на тракторе. Сначала они крепко-накрепко сцепили толстенными металлическими канатами передки двух могучих тракторов-красавцев и принялись «тягаться» друг с другом. С диким визгом и скрежетом, испуская тучи дыма, трактора под управлением двух «мастеров» зарывались всё глубже в землю своими гусеницами, а покрасневшие от натуги и от спиртного лихачи всё сильнее жали на педали. Сгрудившаяся вокруг толпа зевак восторженно вопила, подбадривая «мастеров», хотя вряд ли из-за шума двигателей и визга гусениц до «соревнующихся» долетали эти вопли. Кончилось эта игра плачевно. Оба трактора закопались по брюхо в землю, их моторы от перенапряжения испустили дух. На следующий день буксиром оба искореженных трактора уволокли на ближайшее кладбище-свалку поломанной техники.

Эти свалки, как мы узнали позже, организовывали в местах, удаленных от дорог и не видимых с них. Начальство, когда оно ехало по широченным развороченным мощными грузовиками грунтовым дорогам, никогда не углублялось внутрь бескрайних полей и лишь видело из окна своих легковушек массивы посевов.

Позже я узнал еще одну немало удивившую меня вещь. Оказалось, что неслучайно Дзюба стал директором совхоза на целине, пересев в это кресло с должности начальника лагеря для заключенных. Значительную долю первоначального коллектива целинников составили механизаторы и шоферы из заключенных, которых освободили условно для того, чтобы они начали осваивать целину. Для них вполне естественно всякая забота о порученной им технике была чуждой, они гробили её, не будучи озабоченными понятиями сохранности социалистической собственности, как это называлось на собраниях. Для них к тому же приказ бывшего начальника лагеря Дзюбы был весомее всех разговоров о благе народа, а для Дзюбы сохранность техники также не была на первом месте. Нужно было поднять целину, засеять её привезенными со всей страны первоклассными семенами, собрать урожай и отчитаться. Всё остальное отступало на задний план.