Очень личная книга
Шрифт:
Отремонтировав трактор и сдав его довольному механику из совхоза, мы остались без работы. Никакого нового задания нам не предложили. Более того, к тому времени мы поняли, что, вообще говоря, наша хуторская жизнь в стороне от остальной массы студентов, никого не волнует. Мы вольготно разместились вдвоем в палатке, поставили её на краю кладбища поломанных механизмов, неподалеку протекала узкая, но глубокая река с мутноватой водой под названием Буруктал. Из нее мы носили раз в день ведро воды, кипятили её на костре и пили. Кормили нас исправно: подъезжал три раза в день грузовичок, и какая-то женщина, сидевшая за его рулем, лезла в кузов, доставала закрытые котелки с едой и вручала их нам, а мы должны были ей сдать помытые котелки от прежней еды. Разносолов, конечно, не было: нас кормили щами и кашей с куском мяса. Нам как-то это надоело. Дня через четыре после того, как мы с Геной начали нашу хуторскую жизнь, к нам прибилось еще два студента – один с экономического факультета, Валя Царевский, и мой друг из нашей группы плодоводов Саша Егоров. Мы, конечно, отбились от основной массы студентов, нашему комсомольскому секретарю это не нравилось, он презрительно прозвал нашу палатку, белевшую на серо-зеленом фоне и хорошо видимую с дороги, «Парусом
Но жизнь без овощей нам надоела. И тут мы сообразили, что раз работа кончена, а мы никому не нужны, то надо выйти на главную дорогу, проголосовать идущим по ним грузовикам и отправиться куда-нибудь за более хитрым пропитанием. Задумано – сделано. Мы оставили весь наш нехитрый скарб в палатке, завязали её полог, чтобы никто не влез, и вышли на дорогу. Уже через полчаса на дороге показался ехавший мимо грузовик, мы проголосовали, водитель остановился и разрешил нам забраться в кузов. Мы понеслись, разлегшись на каких-то сложенных в нем мешках, в сторону Орска. У меня, пожалуй, не хватит мастерства описать это удивительное путешествие, без четкой цели, без ясного адреса, без достаточных денег в кармане. Куда? Да куда-нибудь, где можно было бы зайти в столовку и попросить по огурцу на брата. На большее нам своих рублей и не хватило бы. И мы действительно дня за три добрались до Орска, зашли в первую попавшуюся столовую, съели по салату из огурцов и… отправились тем же путем назад. Ночами мы, конечно, зябли в кузовах грузовиков, в которые нас дружески подсаживали мчавшиеся в нужном нам направлении шофера. Мы прижимались друг к другу и только так спасались от холода. Но в последнюю ночь перед Буруктальским совхозом нас подсадил шофер грузовика, заполненного до краев срезанными зелеными стеблями недозревшего овса. Шофер ехал издалека, масса зелени изнутри прогрелась, и когда мы легли спинами на эту мягкую, теплую, пружинящую постель, когда над нашими головами в черной кромешной мгле казахстанской ночи разверзлось огромное небо с мириадами мерцающих звезд и ясно видимым Млечным Путем, это было самой большой наградой судьбы. Мы впервые крепко заснули и проспали бы, наверное, целый день, если бы не шофер грузовика, затормозивший вблизи нашего совхоза и разбудивший нас вполне по-отечески.
Поездка за огурцами пробудила во мне зуд деятельности, и я решился на отчаянный поступок. Я заявился в дирекцию совхоза (это оказалось довольно маленькое деревянное зданьице с двумя-тремя комнатами) и сказал сидевшей в передней комнате женщине, что хочу поговорить с директором. Без всяких затруднений и отнекиваний меня пропустили в малюсенький кабинет Дзюбы, и я был встречен им дружелюбно. Я рассказал, кто я, что мы делали до сих пор (про нашу искпедицию за огурцами я, разумеется, умолчал) и заявил, что очень плохо, что совхоз, расположенный на берегу достаточно полноводной реки Буруктал, не имеет орошаемого овощного поля. Я объяснил, что мы, в основном студенты плодоовощного факультета, что мы уже проходили геодезию и умеем пользоваться теодолитом, поэтому могли бы провести рекогносцировку участков по берегу Буруктала и определить, в каком направлении надо было бы пустить потоки воды. А затем надо построить на берегу реки насосную станцию, проложить от нее трубы нужного диаметра на верх спланированного участка, пустить воду и дать ей самотеком увлажнять поля с овощами.
Когда я сегодня вспоминаю свою бодрость, если не сказать нахальство, я чувствую себя довольно неловко. Но тогда энергия била из меня незамутненным фонтаном и я нес прекраснодушную ахинею свободно и увлеченно. Валерий Семенович слушал меня, впрочем, очень внимательно, а когда я кончил излагать свою поэму в прозе, сказал, что, во-первых, ему уже сказали, что мы сумели собрать работающий трактор, во что он поначалу абсолютно не верил. Во-вторых, то, что я предлагаю, уже было частично сделано. А именно, в совхозе уже работала группа землеустроителей, которая нашла нужный участок, рассчитала мощность насоса для забора воды, что сам насос был заказан и уже доставлен в совхоз, но вот тех, кто установил бы его и произвел бы остальную работу с нарезкой траншей для воды и прочей ирригационной сети, у них не было. Поэтому, заключил директор, он готов подписать со мной контракт на строительство насосной станции и создание орошаемого участка и я могу уже завтра набирать к себе в бригаду студентов и начинать работу Он поднялся с кресла, подошел к полке, висевшей на стене, нашел папку страниц на 50 и выдал мне её. В папке действительно были карты предполагаемого участка, разметки траектории водоносных труб, с расчетом их диаметра и всё прочее. По окончании беседы Дзюба вышел в комнату к своей помощнице, сказал ей, чтобы она подготовила контракт со мной. На следующее утро я подписал его, и мы начали трудиться.
На все наше строительство ушло недели три. Надо сказать, Дзюба был крепким руководителем. По его приказу нам прислали бульдозер, Гена Пчелинцев сел в его кабину и, двигая ручками мощной машины, играючи вырыл котлован под основание станции, доказав еще раз, каким умелым он был человеком. Потом по установленному нами графику с центральной усадьбы нам стали подвозить бетон, и мы забетонировали основание под насосную станцию. Помню, с каким страхом мы углубляли в тело бетонной подушки мощные болты, на которые надо было посадить насос, весивший пару тонн, и как я боялся, что вдруг при высыхании
бетона положение болтов изменится, и они не войдут в прорези ног огромного насоса. Я перемерял снова и снова расстояния и по бокам, и по диагонали, вроде бы всё было правильно, но каждые часа два я подбегал с рулеткой, чтобы проверить, не ушли ли болты в стороны. Но всё оказалось на месте, подъехал огромный МАЗ с насосом, пригнали передвижной подъемный кран, он поднял насос, мы аккуратно выровняли его над болтами, и он встал на место. Потом под руководством Гены и при постоянном контроле с помощью теодолита мы проложили все трубы до верха участка. В последующем, став преподавателем университета, я не раз говорил своим студентам, что не бывает ненужных знаний, и вспоминал, как я бегал от точки к точке с теодолитом и проверял высоту каждого участка на нашем поле, хотя, когда нам преподавали геодезию и была практика с теодолитами и другими приборами, я всегда бурчал себе под нос, что, дескать, зачем нам надо знать эти методы. А вот пригодились.В последний день работы мы подсоединили всё к насосу, можно было уже включать его, гнать воду и смотреть, как она потечет по полю. Хороший руководитель сделал бы именно так, вне зависимости от того, советский он или капиталистический. Но Дзюба вызвал меня в дирекцию и объяснил, что мы – все-таки студенты и как бы чего не вышло. Поэтому он приказал привезти специалистов из области, которые перед включением воды всё проверят и, если что не так, поправят. А мы можем быть свободны. Нам выплатят половину оговоренной стоимости работ. Напор с его стороны был велик, я был еще мальчишкой и не знал, как постоять за себя и за своих ребят. Впрочем, моего согласия на этот произвол никто и не собирался спрашивать. Дзюба сообщил мне, что и так полагающаяся нам зарплата вдвое превышает ту, что выдадут всем другим ребятам из Тимирязевки, и с этим я ушел. Мы собрали свои манатки, свернули палатку и переехали на центральную усадьбу совхоза. Еще неделю мы проработали с Геной вдвоем на комбайне, скашивая и обмолачивая пшеницу. Поля совхоза Буруктальский простирались на десятки километров, поверхность земли была ровная, ни кочек, ни оврагов не было, поэтому массивы пшеницы казались бескрайними. Ветер наклонял могучие колосья и гнал настоящие волны на поверхности этого пшеничного красновато-серого моря, и они неспешно катились перед глазами.
Косьба оказалась очень нелегким, но завораживающим делом. До сих пор я вспоминаю чувство возбуждения и даже восторга от осязания мощи огромного механического чудовища – комбайна, грохочущего и врезающегося в «стеной стоящую» пшеницу и пожирающего её метр за метром. Удерживать и направлять руль комбайна было физически нелегко, он дрожал и сопротивлялся, пол под ногами тоже подрагивал и вибрировал, в воздухе крутилась пыль от перемалываемой соломы, из хобота комбайна с шелестом вырывались струи зерен обмолоченной пшеницы, и то, что ты управлял этим огромным чудовищем, создавало внутри самого себя ощущение напряженности и, пожалуй, гордости. То и дело к нам подъезжали грузовики, чтобы забрать намолоченную массу шелестящей пшеницы. Из-за грохота комбайна мы не слышали звуков подъезжающих автомашин, и казалось, что они бесшумно подплывают по краю безбрежного пшеничного поля.
Когда мы возвращались вечером к домикам на центральной усадьбе, всё тело еще продолжало гудеть и вибрировать. Мы шли к речке, чтобы вымыться, потому что вся кожа зудела от пыли, въевшейся в неё. Наскоро поев, чем Бог послал, мы валились с ног.
А наши друзья, оставшиеся работать на центральной усадьбе, тем временем жили прекрасной раскрепощенной жизнью. Валя Царевский стал центральной фигурой в вечерних развлечениях. Он шел к клубу с гитарой под мышкой, усаживался на какой-нибудь скамейке вблизи клуба и начинал наигрывать и напевать, вокруг него собиралась компания (тогда студенты из нескольких вузов были привезены в совхоз Буруктальский, и недостатка в гуляющих и ищущих развлечений юношах и девушках не было). За неделю жизни в этом месте Валя перезнакомился с многими из них, а затем, в один из последних дней на целине, в субботу, он с серьезным видом, без сомнения выдававшим, что задумал какую-то каверзу, попросил меня дать ему завтра на вечер папку с бумагами о строительстве насосной станции.
– Зачем тебе, Царь, эта папка? – попробовал выведать я.
– Не бойся, всё останется в целости и невредимости. Зачем она мне нужна, не скажу ни за какие коврижки. Завтра вечером пойдем в клуб в кино, там узнаешь, – не теряя загадочности, ответил он мне.
В воскресенье вечером в клубе должны были показывать кино. С папкой под мышкой Царь направился к клубу, поднялся по ступенькам и вошел в маленький «предбанник» – фойе перед входом в зрительный зал. В углу у окна там стоял бачок с питьевой водой и прикованной к нему цепью алюминиевой кружкой. У бачка стояли, ожидая кого-то, пять хорошеньких студенток.
Царь встал перед ними, не обращая внимания на их удивленные взгляды и восклицания, открыл папку и произнес официальным голосом:
– Здравствуйте. Я пригласил вас сюда, чтобы прочесть вам лекцию о дружбе и товариществе.
Трудно передать, какие вопли негодования последовали затем от девиц. Оказывается, каждый день недели вечером Валя заканчивал свои концерты тем, что знакомился с новой студенткой, говорил ей о своей влюбленности и приглашал в воскресенье в семь часов вечера в клуб. Местом свидания был обозначен этот бачок с водой при входе. Каждая девица готовилась к романтическому походу в кино с Валей, прихорашивалась, а вместо «интимного» вечера, он устроил этот розыгрыш.
В конце пребывания в совхозе произошло событие, которое меня потрясло. Как я уже говорил, мы спали теперь в домишке на краю центральной усадьбы и наблюдали вблизи нравы местных жителей. Конечно, это были бывалые и не церемонящиеся в своих действиях люди, в большей мере пьющие и гулящие, чем добросовестно работящие. Но с началом уборочной вся выпивка из ларьков на территории совхоза исчезла полностью. Совхоз был огромным (кто-то говорил тогда, что по территории он равнялся почти четверти Бельгии), и на всей его площади купить спиртное было теперь нельзя. Был введен практически «сухой закон». Новости в эти места приходили только благодаря привозимой из районного центра газетки. Но и газетка вдруг на всей территории совхоза куда-то испарилась. Мы лишь удивлялись, что явно тайком местные люди каждый день отправляли в районный центр грузовик. Кто-нибудь просто садился за руль, в ночь машина уходила, возвращалась к обеду следующего дня, а вечером опять какой-нибудь грузовик под покровом темноты покидал совхоз.