Чтение онлайн

И вдруг всё стало ясным. Приехавший из района механизатор достал из-за пазухи газетенку, в которой на первой странице было напечатано, что район отчитался перед государством за установленный ему план. Днем мы еще косили и видели, что не одна сотня гектаров посевов оставалась нескошенной, а теперь все заголосили, что всё, баста, уборочная завершена и хрен с ним с нескошенным, всё равно за лишнюю работу никто платить не будет. Тут же собрался какой-то совет из «уважаемых людей», по кругу пошла завязанная узлом майка, и в нее каждый работник опускал оговоренную сумму денег. Большой грузовик поехал в Орск за ящиками водки, которую надо было купить на собранные деньги.

Такого пьянства, поголовного, свинского и отвратительного, такой пьяной поножовщины и драк я больше в жизни не видел. Это было страшное зрелище. Совхозное начальство стало сразу готовить всех студентов, живших на центральной усадьбе совхоза, к срочному

отъезду домой, подальше с глаз. И если на целину мы ехали в теплушках, то обратно нас отправляли в пригнанных откуда-то плацкартных вагонах. Не без обманов нам все-таки выдали кое-какие заработанные деньги. По возвращении в Москву я сумел впервые в жизни купить красивый шерстяной костюм, в котором щеголял, наверное, лет десять.

После возвращения в Москву в академии произошел случай, активно обсуждавшийся среди студентов. На первой же комсомольской конференции, собравшейся в сентябре в Большой химической аудитории, итоги поездки на целину подводил секретарь комитета ВЛКСМ академии Паша Топтыгин, тогда еще старшекурсник. Неожиданно дверь аудитории отворилась, и вошел профессор С. Н. Алёшин. Он с порога попросил у делегатов конференции прощения за вмешательство и сказал, что придти его заставили серьезные обстоятельства. Как он поведал, в весеннюю сессию к нему обратился студент Павел Топтыгин с просьбой отсрочить до осени сдачу экзамена по физической химии в связи с тем, что он участвует в подготовке отправки студентов на целину и не готов сдать экзамен в положенные сроки. Просто физически не успевает выучить материал учебника к этому сложному экзамену.

– Он показал мне свою зачетку, в которой стояли одни пятерки, – рассказал Степан Николаевич, – выглядел он очень озабоченным. Я подумал, что могу доверять такому комсомольцу, и сказал, что поставлю ему в зачетку пять за несданный экзамен, но надеюсь, что он меня не подведет, серьезно подготовится и сдаст его, вернувшись с целины. Мне не хотелось вести дело к тому, чтобы лидер тимирязевских комсомольцев лишился стипендии, будучи уверенным, что он меня не обманет. Но случилось обратное. Вот прошел уже месяц с начала занятий, но Топтыгин ко мне не явился. Он попросту меня надул, и я подумал, что у меня есть одна возможность наказать обманщика – прийти к вам, рассказать об этом возмутительном случае и попросить вас поставить вопрос об исключении Топтыгина из комсомола за аморальное поведение.

С этими словами Алешин повернулся и покинул аудиторию. Повисла тягостная тишина. Не помню, кто в президиуме (мне кажется, секретарь Тимирязевского райкома комсомола) взял микрофон и предложил отложить этот вопрос, дать руководителям комсомольской организации обсудить его и позже обратиться к студентам с предложениями по его разрешению. Поскольку делегаты молчали, шокированные услышанным, конференция продолжилась. Топтыгин остался восседать в президиуме собрания, хотя покрылся пятнами и выглядел набычившимся и злым.

Геннадий Пчелинцев. 1960-е гг.

Через короткое время стало ясно, что судьба милостива к Паше. Каким-то непостижимым путем он попал в свиту Н. С. Хрущева, летевшего самолетом в одну из дружественных стран. Там он приглянулся вождю партии и после возвращения из поездки был назначен немедленно в первые секретари Тимирязевского райкома комсомола, а потом вскоре стал даже одним из начальников в Московском горкоме партии. Неприличное поведение со сдачей физической химии никак не сказалось на мнении руководителей партии о человеческих качествах выдвиженца. Однако большой карьеры он так и не сделал. Много позже, когда я создавал Институт прикладной молекулярной биологии и генетики ВАСХНИЛ, мне пришлось несколько раз пересекаться с постаревшим и заметно обрюзгшим Пашей в его новом качестве: он был назначен заместителем руководителя Отдела внешних связей Министерства сельского хозяйства СССР (иными словами, перешел под открытый патронаж Комитета госбезопасности).

Через два десятилетия после этой поездки на целину, 28 декабря 1977 г. Гена Пчелинцев отправил мне поздравительную новогоднюю открытку с кратким стихотворением и припиской:

Снова НовогодьеИ тебя, собрат,Не в угоде модеЯ поздравить рад —Окунуться в памятьСловно в Буруктал…Злаковая

замять,Траки и металл…В «Парус эгоистов»На семи ветрахС тракта серебристыйУдаряет прах…Снова новогодит!Вспомни нашу быль…Все идет, проходитОстается… пыль.

С Новым Годом и с 20-летнем пуска нашей оросительной системы в совхозе «Буруктальский», которая исправно действует до сих пор (был осенью в Оренбурге и говорил с главным агрономом этого совхоза – помнишь, ездил на мотоколяске).

Твой Г. Пчелинцев».

Прежде чем рассказывать о моих встречах с Сергеем Сергеевичем Четвериковым, надо объяснить, почему это знакомство оказалось важнейшим для моей последующей жизни. Четвериков был крупнейшим биологом, внесшим огромный вклад в науку, поэтому непосредственное знакомство с ним позволило мне соприкоснуться с личностью выдающегося масштаба и узнать, как могут вести себя действительно великие люди, а не надутые выскочки, спесивые и нередко прячущие за надменностью внутреннюю пустоту Другой важнейший аспект в этом знакомстве заключался в том, что после встреч с Четвериковым я впервые в жизни начал задумываться над тем, какой вред нанесли стране политиканские наветы на ученых, каким зловещим для прогресса России был ленинско-сталинский диктат на протяжении более полувека.

Когда рассуждают о том, какой вред нанес России коммунистический режим, обычно говорят о загубленных бесправными арестами жизнях, о десятках миллионов посаженных в сталинское время (из них около 13 миллионов по политическим статьям) и об огромном числе людей, заключенных в тюрьму за мифические преступления (только 18 миллионов людей получили сроки за так называемые 20-минутные опоздания на работу; эти приговоры выносились до 1956 г. на основании сталинского указа от 26 июня 1940 г.). Но был вред и другого свойства, например тот, что связан с потерей престижа России в мировой науке.

В биологии многие отрицательные явления были связаны с именем Трофима Денисовича Лысенко. В 1935 г. он вызвал горячее одобрение Сталина заявлением на митинге в Кремле, что среди ученых есть вредители. Это определило бурный карьерный рост Лысенко: он стал академиком трех академий, заместителем председателя Совета Союза, директором двух институтов, президентом Академии сельхознаук и членом президиума АН СССР. Начиная с 1934 г., возможно, по прямому наущению самого Сталина, Лысенко твердил, что генетика – враждебная социализму наука. Можно так говорить, основываясь на недавно опубликованных записях слов Сталина, произнесенных в декабре 1930 г., когда он заявил, что проникся нелюбовью к взгляду ведущего генетика Августа Вейсмана еще в 1906 г. В конце концов, в 1948 г. генетику в СССР запретили решением Политбюро партии коммунистов. Административному запрету во времена Сталина подверглись и другие научные дисциплины – педология, математическая статистика, кибернетика, отрасли химии, физики, медицины, направления, связанные с психологией и психоанализом, разделы лингвистики и истории.

Этот снимок был подарен «дорогому Сергею Сергеевичу в воспоминание о тех занятиях, которые научили любить насекомых…» студентами, занимавшимися в его курсе энтомологии в Московском университете 10 апреля 1925 г. В третьем сверху ряду сидят (слева направо) В. В. Алпатов, Ненюков, Е. С. Смирнов, С. С. Четвериков, Н. М. Кулагин, Е. Э. Беккер (из архива В. Сойфера, публикуется впервые)

Эти запреты ломали судьбы ученых, развивавших новые направления и выводивших Россию в число передовых. Изучение гонений на генетику в СССР дает немало примеров этого рода. Например, великий русский биолог Николай Константинович Кольцов (он действительно по любым мировым стандартам – великий ученый) в 1903 г. – за три четверти века до того, как биологи осознали, что во всех клетках существует цитоскелет, предложил и сам термин (теперь его иногда приписывают Нобелевскому лауреату Кристиану Рене де Дюву) и экспериментально обосновал его существование.