Чтение онлайн

Это многолетнее полуголодное существование помогло мне парадоксальным образом и профессию выбрать, и поддержать нашу с мамой жизнь. В шестом классе (шел 1949 г.) к нам пришла заменить на несколько уроков нашу учительницу биологии Антонину Дмитриевну строгая дама. Она сразу объявила, что работает директором Горьковской областной станции юных натуралистов, что те, кто запишутся в юннаты, получат участок в пятьдесят квадратных метров земли (участки располагались на границе города, и туда легко было добираться на трамвае), и всё, что юннаты вырастят, отдадут им полностью. Я тут же спросил, а можно ли выращивать картошку (она почиталась мною как самый важный продукт питания). «Конечно», – ответила директор станции, и я немедленно записался.

Я проводил всё лето на моей делянке, стараясь вырастить как можно больший урожай. Я вовремя удобрял посадки, рыхлил междурядья, два или три раза за лето подваливал земли к картофельным

стеблям, надеясь, что тогда клубней станет больше, и они будут лучше развиваться. Я читал книги о выращивании картофеля и пытался применить любые новинки, чтобы вырастить как можно больший урожай.

Осенью на поле в установленный заранее день приезжали юннаты, работники станции приносили мешки, весы, собиралось станционное начальство. Те, кто выращивал картофель, выкапывали клубни, те, кто растил капусту, срезали кочаны. Потом каждый тащил свои мешки к весам, начальство придирчиво следило за тем, как взвешивают урожай, и фиксировало результаты взвешивания. Наконец, подводили итоги года, и каждый юннат мог увезти всё, им выращенное. Теперь каждый год осенью я собирал по пять-шесть мешков картофеля с моих пятидесяти метров, дядя Толя помогал тем, что выделял для перевозки урожая ДОСААФовскую лошадь с повозкой, и этот картофель был важен для нашего пропитания.

Уже на второй год работы юннатом я, как определили наши начальники, собрал самый большой урожай картофеля в СССР (в пересчете на гектар). Меня стали замечать, пригласили на две конференции комсомольцев области и заставили рассказать, как я этого добился.

В 1951 г. мне прислали из Москвы письмо, извещавшее от имени оргкомитета Всесоюзной сельскохозяйственной выставки – ВСХВ, которую позже переименовали в ВДНХ, что за результат по выращиванию картофеля я награжден медалью ВСХВ и что меня приглашают приехать в августе в Москву на эту выставку, оплатят мой проезд в столицу и проживание там в течение нескольких дней. В каникулы после окончания восьмого класса эта поездка состоялась. Вместе со мной поехала руководительница нашей группы юннатов, замечательный педагог и прекрасный человек – Ирина Николаевна Самарина. В эти дни на выставку было приглашено еще несколько юннатов, приехавших из разных юннатских станций страны. В Москве мне вручили медаль ВСХВ, красивую грамоту, я выступал на созванной пресс-конференции, а по её окончании меня подвели к профессору Тимирязевской Академии Виталию Ивановичу Эделыптейну, ставшему позже почетным академиком ВАСХНИЛ. Он был самым крупным специалистом по овощеводству в стране. Он расспросил меня о том, как я учусь, чем интересуюсь, предложил мне писать ему о своих делах, и на протяжении последующих двух лет, пока я учился в школе, мы несколько раз обменялись письмами. Позже он внимательно следил за моей учебой в Тимирязевской академии и привечал меня. В последующие два года меня снова утверждали участником ВСХВ, и следует признать, что станция юннатов предопределила в значительной степени мой интерес к биологии.

Другим мощнейшим фактором в развитии этого интереса стало знакомство, переросшее затем в многолетнюю дружбу, с доцентом Горьковского университета Петром Андреевичем Суворовым. Та же Ирина Николаевна Самарина с 1-го по 7-е августа 1953 г. привезла группу своих питомцев на биостанцию Горьковского университета, расположенную в Арзамасской области на берегу системы озер, объединенных общим именем «Старая Пустынь». Это был заповедный край, леса вокруг озер были полны живности, приозерные луга сохраняли все виды растений, произрастающих в диком состоянии, на озерах гнездились разнообразные птицы, в том же месте жило несколько популяций бобров. На берегу озера Великого были выстроены деревянные дома для преподавателей университета и приезжающих на летнюю практику студентов-биологов. Нам тоже отвели места в этих домах, и началась оставшаяся навсегда в моей памяти неделя первых серьезных лекций, прочитанных преподавателями университета. Нас повезли на лодках по озерам и организовали лекцию о рыбах, населяющих водные системы Арзамасской и Горьковской областей, впервые с лодок мы увидели вблизи, в каких-то двух-трех метрах от нас, хатки бобров, обитающих здесь, и завалы огромных деревьев, подгрызенных бобрами. Стволы были свалены бобрами удивительно разумно и создавали нужные животным заводи, в которых они промышляли в поисках пищи.

Но самое глубокое впечатление на меня произвела лекция о дереворазрушающих грибах. Её читал нам часа два крепкий коренастый преподаватель с гладко выбритой головой и приятным голосом. Его лекция была посвящена вопросу, прежде мне совершенно

незнакомому. Впервые я узнал о цикле развития грибов, поселяющихся на деревьях и поражающих их. Я, конечно, и раньше видел наросты на деревьях, но не знал, как формируется мицелий грибов, как последний использует сосудистую систему деревьев, как образуется тело гриба, сколь разнообразными бывают семейства фитопатогенных грибов. На всю жизнь с той лекции у меня осели в памяти латинские названия наиболее часто встречающихся в наших лесах представителей рода Fomes – Forties fomentarius и Fomes igniarius. Я стеснялся поначалу задавать вопросы этому преподавателю, но все два часа старался быть к нему поближе и записывать его рассказ.

С Петром Андреевичем Суворовым на набережной «Откос» в Горьком. 1960-е гг.

В конце лекции он предложил нескольким из нас покататься после обеда на лодках по другим озерам системы, сказал и мне, что можно к этой группе присоединиться. Так я оказался в одной лодке с этим очень сильным человеком, который без всякого видимого труда работал веслами, управляясь с большой лодкой, несшей его самого и четверых из нашей группы, да еще успевал рассказывать о растительном и животном мире тех мест.

Во время этой экскурсии Петр Андреевич предложил нам после возвращения в Горький приходить к нему на кафедру в свободное время, чтобы познакомиться с его научной работой. Я воспользовался приглашением и в начале сентября пришел в университет. В тот день я узнал, чем конкретно он занимается, и его работа заинтересовала меня. Он собирал микроскопические споры всевозможных грибов, растущих на деревьях разных пород, проращивал их на стерильной питательной среде и в стерильных условиях, получал мицелий, а затем начинал разностороннее исследование свойств мицелия разных видов грибов. Петр Андреевич был прекрасным фотографом, и став позже ученым, я понял, что его зафиксированное в детальных снимках исследование стадий развития представителей различных семейств, родов и видов грибов представляло большой научный интерес.

Я стал каждую неделю наведываться на кафедру Суворова в университет. Как-то незаметно спектр наших бесед с Петром Андреевичем ушел далеко за пределы микологии. Он был уже немолодым человеком, правда крепким и выносливым.

Иногда мы отправлялись на Волгу в жаркие дни купаться. Я еще не умел плавать и лишь плескался у берега, а Петр Андреевич мог заплывать на полкилометра, почти до середины Волги в этом месте, и могучими гребками рассекал воду, возвращаясь на берег таким же бодрым, как перед заплывом. За два часа, проведенных на пляже, он повторял иногда свой богатырский заплыв дважды, отдыхая между ними лишь по пять-десять минут.

Он жил вместе с пожилой сестрой, Пелагеей Андреевной, которая была старше его лет на пять. Была она простой деревенской женщиной, беспредельно доброй и приветливой, но тяжело и неизлечимо больной.

Хотя Петр Андреевич был одним из лучших преподавателей-биологов университета, начальство не собиралось улучшать его жилищные условия. Они ютились с сестрой в одной комнатенке коммунальной квартиры. Сестра была глубоко верующей христианкой, и в одном углу их комнаты висела икона Спасителя. По утрам и вечерам Пелагея Андреевна молилась перед ней, а днем она почти всё время проводила в кровати – высокой железной и простецкой кровати солдатского вида.

Поскольку в двух других комнатах их квартиры обитали еще две семьи, то условий для нормальной жизни просто не было. Временами даже еду приходилось готовить в самой комнате, и тогда стоящий в её центре стол превращался в кухонный: на него ставили керосиновый примус, приносили сковородку или кастрюлю из занятой соседями в тот момент малюсенькой кухни и что-то незамысловатое готовили.

В Москве в августе 1950 г. во время приезда на ВСХВ. Вторая слева наша руководительница на Горьковской станции юных натуралистов Ирина Николаевна Самарина

Все свои фотографические пленки Петр Андреевич также проявлял в этой комнате и там же печатал фотографии. Для этого он плотно занавешивал окно, сестра оставалась в темноте или при свете красного фонаря на своей кровати, а Петр Андреевич создавал замечательные фотографии, почти шедевры.

Университетское начальство каким-то образом пристально следило за тем, что происходит внутри стен жилищ преподавателей. Когда я уже стал студентом в Москве, во время одного из приездов я вдруг увидел, что висевшая в комнате на привычном месте икона исчезла.