Очень личная книга
Шрифт:
– Ну, тогда картавь и дальше, – милостиво разрешила великая артистка. (От своего дефекта я освободился, как мне помнится, на втором или третьем курсе Тимирязевской академии и стал произносить букву «Р» без запинки.)
В свой класс Пашенная взяла из наших студийцев только Рому Филиппова. Мы дружили с ним в школе, однажды даже разучили для школьного вечера дуэт «Нелюдимо наше море, день и ночь шумит оно…».
Рома был склонен к шуткам. Например, позади нашей школы располагался зажатый между окрестными домами Мытный рынок, на котором крестьяне торговали картофелем, овощами и фруктами. Здание школы было построено еще при царе, потолки были пятишестиметровой высоты, классы просторными, высоченные окна выходили и на главную площадь города и на рынок. Окна туалетов глядели именно на рынок. Однажды Рома, встав на подоконник
– Алябьев. Соловей. Исполняет Поль Робсон.
Очумев от страшного рыка над головой, не понимая произнесенных слов, но изрядно напугавшись окрика с неба, бабы, торговавшие на рядах, ближайших к стене нашей школы, принялись причитать, укладывать свои товары в корзинки и уходить с проклятого места.
Однажды мы шли с ним по длинному коридору нашей школы, когда увидели впереди милейшую Евгению Александровну Гладкову. Рома прибавил шагу, приложил палец ко рту, показывая мне, что надо помалкивать, мы подошли сзади к невысокой учительнице, и вдруг Рома рявкнул над её головой во всё горло басом:
– Здр-р-р-а-а-вствуйте, Ев-в-гения Алекс-а-а-ндровна!!!
Бедная учительница чуть ли не упала от такого приветствия.
Я знал, что она любила Рому и он относился с нескрываемой симпатией к ней, но энергия била из него, а заводясь, он уже не мог себя контролировать. Он и на самом деле был натурой артистической и импульсивной.
С осени следующего за окончанием школы года мы нередко с ним встречались в Москве, иногда я приезжал в Щепкинское училище. Однажды, когда мы стояли на лестнице с Ромой и старшим Соломиным, по-моему, учившимся с ним в одном классе, из-за спины к нам подошла Вера Николаевна, увидела и вспомнила меня и сказала своим ученикам:
– Вот, он – умнее вас. Вам еще сколько надо сделать, чтобы выбиться в люди, а он на прочной земле, еще года три, и он будет специалистом. А наше дело тяжелое.
К слову сказать, оба ученика оправдали её доверие. И Филиппов, и Юрий Соломин стали Народными Артистами, снимались в десятках фильмов, Рома играл на сцене Малого театра Аркашу Несчастливцева в паре с Игорем Ильинским в пьесе Островского, снимался в кино в «Трех толстяках», «Бриллиантовой руке», «Джентльменах удачи», «Стариках-разбойниках», «Двенадцати стульях» и других, фразы, произнесенные Романом Сергеевичем, – «Ты зачем усы сбрил, дурик?» или «Деточка, а вам не кажется, что ваше место возле параши?» – стали крылатыми. Неудивительно, что он был известен миллионам людей в стране, которые всегда узнавали басовитого и широкоплечего Народного Артиста Филиппова. Сам он относился к своей работе серьезно, хотя один раз сказал мне задумчиво:
– Я посмотрю-посмотрю, да и попробую повторить успех Артура Эйзена. Уйду в певцы. Стану петь в Большом. Ведь у меня голос неплохой, да и со слухом вроде бы всё в порядке.
По окончании Щепкинского училища Рому оставили в Малом театре. Его замечательные актерские данные, могучая фигура, густой бас и несомненный талант перевоплощения помогали ему получать хорошие роли. Он рос и продвигался, но однажды я столкнулся с ним на Сретенке и увидел его не просто опечаленным, а каким-то убитым.
– Рома, что стряслось? – спросил я.
– Меня выперли из Малого, – сообщил он.
– Господи, Рома, за что? – спросил я.
– Позавчера в театре было профсоюзное собрание, я встал и спросил, нельзя ли мне повысить зарплату? Я сказал, что наша замечательная Александра Александровна Яблочкина, девяностолетняя народная артистка, божий одуванчик, дай ей Бог здоровья, получает двести двадцать рублей в месяц, а мне, молодому, здоровому, которому, чтобы хорошо поужинать, надо две поллитры на грудь принять, платят несчастные сто двадцать. На следующий день меня и выперли.
Вскоре Рома устроился в Московский передвижной драматический театр, а через год я увидел его на экране телевизора среди членов жюри конкурса Клуба Веселых и Находчивых, проходившего в столице Белоруссии Минске. Он был назван Заслуженным Артистом БССР. А еще через пару лет он снова вернулся в Малый театр.
В 1990 г. я получил подписанное Вацлавом Гавелом приглашение принять участие в учредительском съезде Европейского Клуба Культуры. Я уже жил в пригороде Вашингтона
в США и в приглашении именовался представителем от Северо-Американского континента. Я приехал с женой в Прагу, начались заседания, и там в один из дней я оказался за одним столом с известным театральным деятелем из СССР, который был, как он сказал, дружен с Ромой и, оказывается, слышал от него рассказы обо мне. Мы договорились встретиться, как только я приеду в СССР. Но когда я там оказался, везший меня из аэропорта шофер сказал с печалью в голосе, что вот ведь беда, жизнь стала тяжелой, и народ умирает. Например, неделю назад скончался его любимый актер Роман Филиппов из Малого театра.Юмористы среди горьковских интеллектуалов
В школьные годы, приходя почти ежедневно по вечерам в горьковскую Ленинскую библиотеку, я впервые столкнулся с весьма необычной формой самиздата. Собственно, самиздата как формы распространения среди друзей и знакомых литературных произведений, не прошедших официальную цензуру и напечатанных на машинке или переписанных от руки, еще не существовало. Только много позднее стало известно, что некоторые писатели и ученые отваживались создавать «крамольные» тексты и прятали их от чужих глаз (позднее появилось выражение – «писали в стол»). Любую критическую мысль, любое противостояние официальной идеологии власти жестко подавляли. После речей А. А. Жданова о «неверной позиции» литераторов, композиторов, философов и историков большинство советских интеллектуалов уже боялись и подумать о публичном выражении «несвоевременных» мыслей. Устои коммунизма еще казались незыблемыми, порядки строго и навсегда определенными, и перечить им никто не мог. Но посещения Ленинской библиотеки в Горьком потрясли меня именно этой «отвязанностью» шутников-интеллектуалов.
На втором этаже научных залов был мужской туалет, в котором на внутренних сторонах белых дверей кабинок шутники рисовали цветными карандашами картинки и шаржи, а между ними размещали разнузданные стишки и афоризмы. Всего в этом туалете было три кабинки, на центральной из них неизменно появлялось написанное крупными буквами название «настенной газеты» – «Голос унитаза» и номер очередного «выпуска», а затем почти до пола шли строки стихотворений или смешные рисунки. Творчество продолжалось и на внутренних сторонах двух других дверей. Одно такое произведение, в котором отдавалось должное печатному органу областной комсомольской организации, газете «Ленинская смена», навсегда засело в мою память с тех школьных лет:
Стыд-позор па всю Европу,Кто вытирает пальцем…Для пальца есть всегда замена:Газета «Ленинская смена».Я помню, что именно смелость авторов этой «стенгазеты» потрясла меня более всего. Очередные выпуски сатирического «Голоса унитаза» оставались на дверях обычно день или два. Потом их кто-то аккуратно смывал или стирал (несмываемых фломастеров, используемых сегодня граффити, еще не существовало), но через пару дней и название газеты, и новые «произведения» оказывались нанесенными на стенки дверей и номер этой «газеты» обновлялся.
Представляю, как бесились чины из НКВД города Горького, пытаясь отследить авторов вольнодумства в таком малопочтенном месте. Но уверен, что я был не единственным читателем, методично запиравшемся внутри каждого из трех отхожих мест, чтобы прочесть «стенгазету» от первой полосы до последней.
Неожиданно я становлюсь юннатом
После увольнения папы из армии и возвращения из Бутурлино в 1942 г. наша семейная жизнь была бы счастливой, если бы не одно обстоятельство: мы бедствовали финансово. В те годы все простые советские служащие жили неважно, ходили плохо одетыми, недоедали, а то и попросту голодали. Начальство подкармливалось в закрытых для остальных распределителях пищевых товаров, а большинство жителей страны испытывало тяготы. Для нашей семьи особенно голодными выдались 1947 и 1948 г. Пожалуй, даже во время войны продовольственные карточки «отоваривали» лучше, чем в 1947 г. – самом неурожайном после Второй мировой войны.