Мехман
Шрифт:
– Посмотрим, посмотрим, - сказал Вахидов и вернулся к главному, заговорил о непорядках во многих колхозах, о расхитителях, орудующих в сельскохозяйственных кооперативах, о грязных руках, протянутых к общественному добру.
– Эх, - вздохнул Вахидов.
– Много еще этих паразитов... Ведь колхозы у нас молодые, им всего 3-4 года. Надо их всемерно укреплять, надо усиливать борьбу против подрывной работы остатков классового врага, превратить революционную законность в еще более действенное острое оружие. Это уже по вашей линии, прокурор. Пока все люди не начнут жить честным трудом, вам дела хватит, молодой товарищ.
–
– Вот именно. Об этом нельзя забывать, прокурор" Правда, социалистическое строительство победило и вопрос: "Кто-кого?" - давно решен в нашу пользу. Но отдельные враги, отдельные противники не перестают наносить нам удары в спину - расхищают, вредят, берут взятки. Там, где нет должной бдительности, - они даже пробираются на ответственные посты, стараются хоть на миг остановить движение вперед.
– Да, врагам не должно быть пощады. Но нельзя допускать также никакого беззакония. Это как будто ясно. Но вы не можете представить себе, товарищ Вахидов, сколько нарушений закона обнаружил я уже в первые дни своей работы здесь. А кто же заинтересован в том, чтобы напрасно тревожить, обижать честных советских людей? Вот я хотел показать вам дело, возбужденное по решению исполкома...
Мехман вэял принесенную с собой папку и протянул ее Вахидову. Чем больше перелистывал Вахидов страницы, тем более жестким становился его взгляд.
– Эге, наш Кямилов любит крутые повороты.
– Вахидов спросил: - Разве вы еще не знакомы с ним? Нет? Сейчас я вас познакомлю...
Услышав, что его просят зайти в районный комитет партии, Кямилов собрал документы и телеграммы, разбросанные на столе, и завернул все это в старую газету. Он снова вызвал секретаря, но старый курьер, весь вспотевший от тщетных поисков Саррафзаде, тоже куда-то исчез.
Кямилов недовольно покачал головой. Нижняя губа его оттопыривалась, обнажая оскал зубов.
– Видишь, следователь, - сказал он Муртузу Муртузову, который сидел в бессильной позе, будто прилип к стулу.
– Видишь, какой этот Саррафзаде халатный?
Муртузов с трудом поднял уныло опущенную голову, но все же подтвердил:
– Точно так, вы правы. Саррафзаде ужасно халатный человек. Сколько раз, когда вы его искали, я сам повсюду ловил его, ругал, наставлял, говорил: будь, будь человеком, Саррафзаде. Ведь товарищ Кямилов ничего не жалеет для тебя, не переступай границы. Тем более, что, если вдуматься в твое прошлое, ты немного подозрительный элемент. Цени доброту своего покровителя, под тенью которого ты живешь спокойно. Души не жалей для него. Но, повидимому, что-то неладно с мозгами у этого человека, другой бы уже профессором стал, работая под вашим руководством. Да чтобы я сдох, если это неправда, самое меньшее профессором стал бы!
– Ладно, ладно, хватит трубить, - отмахнулся Кямилов.
– Оба вы стоите друг друга.
– Я, конечно, тоже немного туповат.
– Два сапога - пара. Вы как родные братья. Грохочете нардами так, что весь район из-за вас готов переселиться на новое место...
– Я и сам уже несколько раз говорил: Саррафзаде, будь человеком, не стучи так, не поднимай грохот, с тобой невозможно спокойно играть - голова трещит... Но у него это как болезнь: не может играть, не стуча.
–
Оба вы одинаковы, - с презрением сказал Кямилов и потряс рукой, показывая два поднятых вверх пальца...– Вы как неразлучные сестры. Только один из вас смахивает на юную красавицу, а другой на сморщенную старую деву...
Лицо Муртузова, и без того похожее на печеное яблоко, еще больше сморщилось.
Они вместе вышли ив кабинета Кямилова. Всю дорогу Муртузов негромко охал, вздыхал, не решаясь вымолвить слова. Они уже подходили к райкому, когда Муртузов остановился и заискивающе улыбнулся:
– Я должен вернуться... Но... вот о чем я хотел поговорить, - тихо и несмело произнес он.
– Всего несколько слов...
Кямилов остановился.
– Несколько слов Муртуза Муртузова! Несколько слов! Ты и так надоел нам своей болтовней, пустоголовый нардист. Тебя надо было назначить не следователем, а бесплатным руководителем кружка нардистов.
– Кямилов, довольный своей остротой, засмеялся, но Муртузову было не до шуток.
– Метко, очень метко сказано, - поспешил он согласиться.
– Вы недовольны мною. Но что из того? Во всех отношениях вы выше меня и имеете полное право высказать свое мнение. Но все же я прошу вас, не говорите, что я вам передал наш разговор с прокурором об этом Саламатове. Это очень важно, товарищ Кямилов, важно для будущего. Нехорошо, если с самого начала мы испортим с ним отношения. Он не должен сомневаться во мне. Его доверие нам очень нужно. Это принесет нам огромную пользу.
Кямилов слегка отодвинул своей большой ладонью следователя, пытавшегося заглянуть ему в глаза в преграждавшего дорогу.
– Ладно, ладно. Не учи меня азбуке, грамотей. Ступай и не забудь завтра же привести лошадь. Не то заставлю твоего отца - хитрую лисицу - встать из могилы да так пихну его на тебя, что только хвост мелькнет над землей...
Муртузов сделал вид, что шуточка Кямилова ему понравилась. Заискивающая улыбка не сходила с его лица.
– Ради вас, товарищ Кямилов, я жизнь готов отдать, а не то, что лошадь вернуть, - сказал он, облизывая языком мясистые губы.
– Ну ладно, не путайся под ногами.
– Есть, товарищ Кямилов. Как будто мы не понимаем, что существуем только вашей тенью. Вся надежда на вас...
– Эх ты, лисица, сын лисицы. Ну, довольно, замолчи.
– Баш усте! Я только думал, может быть...
– Сдай лошадь, - категорически сказал Кямилов.
– Все. Не то вынесу такое решение о твоем самоуправстве, что заплачешь...
Муртузоз проворно отбежал на два шага назад, остановился, согнул шею и сделал жест, как будто рубит мечом свою голову:
– Пожалей сироту, товарищ Кямилов.
Кямилов грубо отстранил Муртузова.
– Ладно, отвяжись.
– Я хочу только сказать, что можно одним неосторожным поступком погубить все.
– Не учи меня, ради аллаха.
17
Кямилов отворил дверь с таким грохотом, что инструктор, работавший за столом, и человек в калошах, дремавший в углу, вздрогнули. Человек в калошах даже вскочил на ноги. Но Кямилов не обратил на него никакого внимания. Пыхтя и сопя, изображая на лице величайшее негодование, вошел он в кабинет Вахидова, поспешно, вскользь поздоровался, схватил стул, сел бок о бок с секретарем и начал раскручивать свернутые в трубку бумаги.