Изгнанник
Шрифт:
— И после этого вы не можете исцелить?! — гнев вскипел всего на секунду. За эти несколько дней Габриэль разучился сохранять чувства дольше нескольких мгновений.
Последние дни им владело бесчувствие. Оно тянуло в спасительный сон, в покойную темноту, откуда не хотелось возвращаться. Просыпаясь, Габриэль старался снова скорее заснуть и зачёркивал дни в календаре на двери.
Тиоланта покачала головой.
— На нём тяжкий грех. Ни я, никто другой не может его исцелить. Я пыталась помочь несколько раз, но не смогла даже замедлить его болезнь. Я не желаю ему зла, Габриэль. Я не вправе помочь ему, ибо сама Двуликая не даёт
Они долго молчали. Габриэль представлял, какое количество чернокнижников умерли от изобретения Раймона. По численности мертвецы превышали численность Далагонда — самого густонаселённого города Тэо.
— Ты очень похож на отца, — ворвался в его размышления голос верховной жрицы. — И я не хочу, чтобы ты повторял его ошибок.
— Я хочу спасти его.
— Ценой чего?
Габриэлю представился мёртвый кот. Его последние судороги и последний укус. Он испугался, что Тиоланта знает. Но Тиоланта не знала и не могла знать
— Я могу поинтересоваться, не думал ли ты о том, чтобы уйти в башню? — вдруг спросила она и вгляделась в его лицо, дабы углядеть мимику, что могла на долю секунды выдать, если Габриэль решится солгать.
Но лицо не-волшебника осталось непроницаемым.
— Вы достаточно умны, чтобы не спрашивать о таком отчаявшегося изгнанника, — Габриэль мысленно усмехнулся, подумав, что никто на его месте не сознался бы даже бездомному, и уж тем более верховной жрице.
Тиоланта выждала паузу и кивнула.
— Всё, чем ты сейчас можешь помочь Раймону, это не огорчать его.
Она попрощалась.
Габриэль хотел удержать её на пороге. Это новое чувство и разыгравшееся воображение словно доселе неведомую дверь овладело им, но ход, который открылся, был тёмен и имел много тайн.
— Ценой всего, — тихо сказал Габриэль, но Тиоланта его услышала.
***
Он был создан для какого-то другого мира, но точно не для этого.
Он умел летать и находить счастье в дешевом мороженом с шоколадной крошкой. Как кинжал резок, а когда улыбался, сверкал острым лезвием. То, что у него ветер в голове, могли сказать только с первого взгляда, а потом влюблялись и путали его любезность с желанием подружиться и приглашали на семейные ужины. Он знал коллег по именам и интересовался, хорошо ли учатся их дети и как поживают домашние любимцы. Участвуя в жизни каждого, он почти не рассказывал о себе.
Он был картиной.
Волосы в свободную косицу, одна заколка на воротнике — прицепил её и забыл, потерял. Карамельки обязательно грызть, если на пути заледеневшая дорожка — разбежаться и проехаться. Упал? Люди смотрят? Пускай смотрят. Пускай завидуют. Тот, кто сердцем юн, не состарится никогда. Уточка-алхимик в кармане — на удачу, в голове — сотни смешных историй, произошедший с ним и сотней его знакомых. Истории всегда в тему, а смех осторожен, чтобы не искашляться. Голос звучен. Иногда хрипловат, иногда грохочет, как раскаты в тучах. За его спиной столичная научная лаборатория и сотни успешных переговоров с Тёмной Стороной.
В ежедневнике слева — таблицы и заметки, справа — карикатура на престарелого коллегу учёного.
— Да, это вы.
Ни тени смущения в ответ на ошарашенное выражение лица, беззлобная усмешка, блеск за стёклами тонких очков — да и только.
Он носил бант с цветком на косице, писал карандашом с эпоксидным дракончиком вместо ластика, рисовал уточек запястье, зачем-то слегка высунув
кончик языка. Те, кто не знал его в лицо, смотрели на него, как на идиота, а некоторые прямо говорили, что он идиот.— С вашими шутками только в скоморохи. Я бы на вашем месте заканчивал шутовство и брался за ум, а то в вашем возрасте десятки званий имеют, а не разрисовывают себя каракулям, — пожилой учёный кивал на нарисованную на запястье Раймона уточку с колбой, а затем рассказывал о собственных достижениях, и Раймон искренне восхищался и участливо развивал диалог, теша чужое напыщенное самолюбие. А потом вырывался из толпы во главу собрания на авансцену. Прочищал горло, выкладывал заранее заготовленную речь.
— Для тех, с кем ещё не знаком, меня зовут Раймон Манриоль…
Его слушали в тишине, а ребячество пряталось в уточке, нарисованной на запястье. Те, кто видел его впервые, начинали шептаться. Тот, кто обзывал скоморохом, смущённо покидал зал и больше не возвращался.
Он собирал вокруг себя людей, как костёр мотыльков. Костёр горел за стеклянным куполом, мотыльки любовались светом, но не грелись его теплом.
Слушая доклады коллег, он любовался утиным талисманом, обрывал доклад на полуслове, успев выцепить блистательным умом суть, и вдруг, сбросив занавес клоунады, обнажал лезвие кинжала:
— Благодарю. Готовьте макет и перепроверьте расчеты в пятом и восьмом параграфах, там ошибки.
— Да вы же не слушали, сэр Манриоль! — возмущение, взмах руками, привычное реакция, когда ребёнок смеет указывать взрослому. Для них, семидесятилетних профессоров, какой-то молодой выскочка ни разу не ровня, как смеет он указывать на ошибки!
— Я услышал всё, что мне нужно. В пятом параграфе, исходя из ваших расчётов, коэффициент — не девять, а шесть. Пересчитайте. А в восьмом… — он считал быстрее счётных устройств, рука с мелом едва успевала оставлять на доске неровные цифры.
— Я двое суток высчитывал формулу!
— И не заметили неточности? — он резко отворачивался от доски, ловя блик узкими стёклами очков, а косица, перевязанная ярким бантом, взлетала и падала.
— Всё просчитано верно!
— Пересчитайте, — он клал мел и отряхивал руки.
И тогда казалось, что этот бант на косице и уточка, паясничество и порой насмешливый тон — всё это несет глубокий, не постижимый разуму тайный умысел. Безобидный кашляющий алхимик — а может, злой гений под маской невинности? Не будь этой уточки и банта на косице, идиотской шутки, рассказанной с главной сцены перед самой Тиолантой — что если без всего этого Раймона Манриоля сочли бы слишком опасным? Ходило много теорий. Некоторые считали, что Раймон не так безобиден, а болезнь его и этот спектакль одного актера — часть какого-то мрачного плана. Ходили даже слухи о некотором «Тайном ордене фарфоровых уточек», где игрушечной птичке предписывался жуткий, порою даже оккультный смысл.
Всё было намного проще, но простота лишала теорию о «тайном ордене фарфоровых уточек» всякого смысла.
Вернувшись после лекарни домой, Раймон искал сына. Как обычно — сначала к нему. Как тогда посреди ночи после командировки. Габриэля никто не видел, Тина плакала о коте, Хорькинс опустошал винный погреб, люди из прислуги не помнили, когда видели мальчика в последний раз. Тина, увидев в руках Раймона рабочий портфель, отхлыстала его заплаканным платочком.
— Да как ты посмел! после лекарни! да на работу!